Во-вторых, все проблемы между «человеками» Хогрэму что шли, что ехали. После радиосеанса с хозяином владения омало ему пришлось признать, что существуют пришельцы, с которыми он не знаком. Но в то, что где-то есть целая планета человеков, готовых вцепиться друг другу в глотки только потому, что один из них, проклятый Лопатин, спятил, старый скармер не поверил. Да и сам Толмасов не поверил бы, будь он Хогрэмом.

В принципе, экипаж «Циолковского» продолжал делать кое-какую работу — Брюсов проводил сравнительный анализ сельского и городского диалектов минервитянского языка, Руставели изучал многочисленных представителей местной фауны, Ворошилов и Катя ставили какие-то биохимические опыты, — но все это казалось сейчас Толмасову делом второстепенным.

— Ворошилова, кстати, ничуть не беспокоит молчание Лопатина, — напомнил полковнику Руставели.

— Тогда почему он прервал межкорабельную связь, когда ты вызывал американцев? — спросил Толмасов и сам же ответил: — Потому, полагаю, что его голова покатилась бы с плеч, если бы в «конторе»… — полковнику показалось, что он подыскал самую подходящую замену неприятной на слух аббревиатуре КГБ, — решили, что он ничего не предпринял, перехватив твой разговор.

— Думаю, есть и другие причины, — медленно проговорил Руставели. Медленно и, к некоторому удивлению Толмасова, вполне серьезно. — Юра возмущался, что Лопатин скопировал его стихи, посвященные Кате, и ввел их в свой секретный файл. В качестве улик, только для чего — не понял ни он, ни я.

— Я возненавидел бы любого, кто проделал бы такое по отношению ко мне, — заявил полковник и вдруг до него дошел полный смысл сказанного Шотой. — Погоди-ка. А каким образом Юрий узнал, что его стихи — в секретном файле Лопатина?

— Самым обычным, — Руставели пожал плечами. — Он их прочел.

— Это невозможно. — Положа руку на сердце, Толмасов и сам неоднократно пытался открыть пресловутый секретный файл, но всякий раз у него ничего не выходило. Если уж руководителя экспедиции не ознакомили со словами-ключами для проникновения в личный файл гэбэшника, то откуда их мог знать корабельный химик? — Разве что…

Руставели поймал взгляд полковника и кивнул.

— Именно. Но прошу отметить, что Я вам ЭТОГО не говорил.

— Конечно же нет, Шота Михайлович. Но Юрий! Кто бы мог подумать?

— Не пойму, чего не говорил Шота? — спросил Брюсов. — Что кто-то мог бы подумать о Ворошилове? — В голосе лингвиста прозвучало такое замешательство, будто Толмасов и биолог только что говорили на языке, скажем, индейцев-навахо.

— Пустяки, Валерий Александрович. Ничего особенного, — мягко сказал Толмасов. Иногда сталкиваешься с людьми настолько простодушными, что открывать им глаза на происходящие вокруг гнусности само по себе весьма гнусно.

Впрочем, гаденькое чувство самодовольного превосходства над наивным ученым теплилось в груди полковника всего пару-тройку минут. Потом он вспомнил, что совсем недавно считал таким же простачком и Ворошилова, который, как выяснилось, гусь еще тот.

— С тобой все в порядке, Реатур? — спросила Ламра, когда хозяин владения подошел к ней. Сегодня он почти не разговаривал с другими самками, а сразу дал ей знак отойти в сторонку для беседы.

Если в прежние свои посещения хозяин владения выглядел просто усталым, то сейчас — усталым и разбитым. Одна из его рук странно дергалась, когда он вздыхал. А вздыхал он часто.

— Со мной не совсем все в порядке, малышка. Вернее, со всеми нами. Скармеры сильно нас побили.

Ламра увидела, что тело ее предательски синеет, но чувства страха сдержать не смогла.

— Так что же мы будем делать теперь? — спросила она озабоченно.

— Мы? — нежно переспросил Реатур. — Тебе, дорогая, делать ничего не надо. Что до меня, то я намерен сражаться с врагами. Может быть, здесь, ближе к замку, где проживает большинство моих самцов, скармерам не удастся одержать столь легкую победу.

— А если удастся?

Хозяин владения втянул руки и глазные стебли, затем снова выпустил их — человек в такой ситуации пожал бы плечами. — Если им удастся, то третьего боя может и не быть. Понимаешь, о чем я?

Ламра задумалась.

— Мы проиграем? — неуверенно произнесла она несколько мгновений спустя.

— Верно, — подтвердил Реатур. — Твои мысли всегда должны быть тонким прозрачным ледком, Ламра, сквозь который ты сможешь видеть все ясно. Мыслить мало и глупо — все равно как смотреть на что-нибудь сквозь мутный грязный лед.

— А-а, — откликнулась Ламра и, желая тут же продемонстрировать, что такого рода устные уроки не проходят для нее даром, спросила: — Тогда ты, может быть, покажешь мне, что держишь в одной из рук. Это что-то для меня?

Глазные стебли Реатура зашевелились — довольно слабо, но все же заметно.

— Да, малышка. Я принес кое-что для тебя, — он протянул руку и показал самке подарок, на который она воззрилась сразу тремя глазами, а потом воскликнула:

— О, да ведь это же бегунок! Маленький бегунок, целиком вырезанный из дерева. Как красиво, Реатур! Спасибо. Где же ты его взял? Вырезал сам?