— Да, господин Кокшаров, именно она там сидит. Я добыл для нее одеяла, дал ей кувшин с водой и корзинку с продовольствием. У нее с собой молитвенник…

— Вы с ума сошли!

— Нет.

Уж что-что, а говорить «нет» Лабрюйер умел. И это чувствовалось.

— Немедленно снимите старуху с чердака и отправьте в полицию.

— Нет. Пусть пока там посидит. Видите ли, господин Кокшаров, ей нужно вспомнить слова своей покойной госпожи очень точно. Да вы садитесь, в ногах правды нет.

— Господин Гроссмайстер! — по такому случаю Кокшаров даже настоящую фамилию Лабрюйера вспомнил. — Мне дела нет до покойниц и до их прислуги! Если вы не сдадите старуху в полицию — это сделаю я!

Он устремился к двери, распахнул ее — и уперся лбом в плечо Енисеева. Тут же находился Стрельский с перепуганной рожей.

— Вы подслушивали! — крикнул он. — Ну что это такое?! К черту! Стрельский, все из-за вас! Калхас чертов! Навязали мне на шею свою «Прекрасную Елену»! К дьяволу! Я снимаю ее с репертуара! Господа Аяксы, вы оба свободны! Убирайтесь ко всем чертям!

— Боже мой! — завопил Стрельский вслед выбегающему с дачи Кокшарову. — При чем тут Оффенбах?! Иван, ты в корне неправ!

Енисеев расхохотался.

— Вот ведь дьявольщина, — сказал он. — Раз в кои веки решил сделать артистическую карьеру — и полный провал! Нужно телефонировать репортерам — пусть повеселятся.

— Нет, — ответил Лабрюйер. — Вы все слышали?

— Полагаю, что все.

— Про старуху на чердаке мы разобрали, — добавил Стрельский. — Послушайте, мой юный друг, отдайте вы старую ведьму полицейским.

— Этого нельзя делать, Самсон Платонович. По весомой причине.

Лабрюйер вдруг сделался хмур, как осенняя туча.

— Лично я таковой причины не вижу, — заметил Енисеев. — Для чего вы ее спрятали — понятно. Вы уводите следствие от Валентиночки. Сие похвально. Однако, если старуха действительно знает что-то важное, нужно передать ее следователям…

— Нет, говорю вам. Я сам с ней разберусь.

— Вообразили себя Пинкертоном?

— Вы не знаете рижской полиции. При господине Кошко это была лучшая городская полиция Российской империи, а теперь… теперь… Никто не будет заниматься перепуганной старухой, понимаете? Ее только еще больше запугают! У них же есть Селецкая! У них же драма страсти, кошмар ревности! Актриса-убийца! Вся Рига в восторге! — выкрикнул Лабрюйер. — Горнфельд уже ходит индюком, он уже всем репортерам рассказал, как напал на след Селецкой! И очень складно рассказал, вы уж мне поверьте!

— Горнфельд? — переспросил Стрельский.

— Ну да, он занимается этим делом. А он — индюк, понимаете? Надутый индюк! Это его бенефис! Раскрыть убийство тайной жены самого фон Сальтерна и предъявить Риге убийцу-актрису! Да он об этом с пеленок мечтал! А изволь вести следствие о жестяном ведре, похищенном у дворника Берзиня! А тут — актриса, красавица! Смерть от шляпной булавки! Да он своими руками удавит Минну Хаберманн! Чтобы ее показания не заставили двигаться в другом направлении, тратить время и силы!

— Ничего себе! — изумился Стрельский. Енисеев же очень внимательно смотрел на Лабрюйера и даже не пытался вставлять язвительные колкости.

— Я сегодня смотрел газеты — всюду его рожа! «Инспектор Горнфельд раскрыл убийство века!» Думаете, после такого взлета он захочет кувырнуться вниз? Теперь поняли, отчего я решил спрятать Хаберманшу?

— Теперь поняли, — ответил Енисеев. — Только нашему хозяину сейчас лучше этого не объяснять.

— Он вам больше не хозяин, поскольку вы оба уволены, — напомнил Стрельский.

— Он бросил Кокшарову с Маркусом кость — нате, подавитесь и успокойтесь! Думайте, будто полиция всерьез ищет пропавшую старуху, а вместе с ней — доказательства невиновности Селецкой, и не ходите никуда жаловаться! Он решил потянуть время — а за это время найдется какой-нибудь орман, который побожится, что ночью вез фрау Сальтерн в Майоренхоф! Мало ли их подрабатывают осведомителями? А осведомитель чаще всего, было бы вам известно, у полиции на крючке, и сведениями расплачивается за то, чтобы его не трогали…

— Похоже, вы в полицейских интригах лучше понимаете, чем в шахматах. И успокойтесь, ради бога, — сказал Стрельский. — Вы же не хотите, чтобы весь штранд знал, что у нас на чердаке сидит старуха.

Лабрюйер посмотрел на него взглядом рассвирепевшего кота, готового вцепиться в морду огромному псу. Стрельский усмехнулся и покачал крупной седой головой.

— Послушайте, Стрельский… Вы… вы точно на моей стороне? — спросил пораженный догадкой Лабрюйер.

— Мне жаль бедняжку Валентиночку, — ответил старый актер. — И если вы с таким пылом взялись за розыск — может статься, у вас что-то и получится. Енисеев, а вы?