— Как видите, понял, — ответил ей Лабрюйер. — Куда вас проводить?

— Меня?

— Вас же ждет кто-то… или нет?..

Танюша задумалась, глядя на Лабрюйера. Чувства, которое она сейчас испытывала, ни в одном психологическом учебнике, пожалуй, не нашлось бы: благодарность пополам с жалостью. Да, ей вдруг стало жаль бедного пьяницу, который прибился к труппе лишь потому, что Маркусу лень было искать более подходящую персону.

— А вы знаете, господин Лабрюйер, что ваш Енисеев вас обманывает? — вдруг спросила Танюша.

— Как — обманывает? — Лабрюйер совершенно не ожидал такого ответа на свой галантный вопрос, а разгадать Танюшину логику даже опытному Стрельскому было бы мудрено.

— Ей-богу, обманывает! Дайте слово, что никому не проболтаетесь!

— Даю слово! — тут же ответил заинтригованный Лабрюйер. — И нарушу его только с вашего позволения, мадмуазель Оленина.

— Понимаете, господин Лабрюйер, я страстно желаю летать, как Зверева, как баронесса де Ларош, как княжна Шаховская! Я сплю и вижу, как лечу!

— В ваши годы это естественно, — со вздохом сказал Лабрюйер.

— Да нет же, не просто лечу, как маленькая, когда без всяких крыльев, я на «фармане» лечу! Так вот… только Терской не говорите, она скандал закатит!

— Я же обещал.

— Я недавно решила приехать на ипподром с самого утра, чтобы посмотреть, как Зверева летает на рассвете, когда нет публики. Ну а первый поезд идет слишком поздно. Я вечером села на велосипед и поехала в Солитюд. Я взяла с собой одеяло, воду в бутылке, хлеб с маслом, я очень хорошо собралась. А переночевать я решила в сенном сарае — ведь где конюшни, там и сенной сарай.

— Отчаянная вы девушка.

— Да! А что делать, если хочется летать? Ну так вот — ночью на ипподроме я видела Енисеева.

— Ничего себе! — изумился Лабрюйер. — Что он там забыл?

— Я не знаю, что он там забыл, — серьезно ответила Танюша. — И я даже не была уверена, что это он, хотя его усы с другими не спутаешь. Там есть еще наездник, фон Эрлих, тоже высокий. А потом, когда я вернулась, в то же утро пришел полицейский и рассказал, что вы с Енисеевым ночью рыбу воровали и коптильню поломали. Ну, я и подумала, что раз вы опять всю ночь, как два Аякса… ну…

— Да говорите уж прямо, Тамарочка: пьянствовали, и не как два Аякса, а как две свиньи.

— Мерси, мсье Лабрюйер. Ну, значит, я подумала, что нельзя же одновременно громить коптильню и прятаться на ипподроме, ночь же, извозчика не поймать, чтобы доехать, а расстояние там, наверно, верст больше десяти. А потом, буквально пару дней назад, мы с Николевым решили утром пойти в церковь, к самому началу службы, исповедаться и причаститься. Надо же, а то живем тут, как нехристи, лоб перекрестить забываем!

— Это точно, — немного удивленный страстью в Танюшином голосе, согласился Лабрюйер.

— Я стояла у калитки дамской дачи. Было очень рано, еще даже молочница не приходила, на Морской улице — ни души. И тут слышу — велосипед едет. Я встала за акацию — мало ли кто там, а я на улице одна, а Николев за тужуркой побежал…

И Танюша подробно рассказала, как приехал пассажиром на велосипеде Енисеев и как он правдоподобно изобразил пьяного — до такой степени, что лег спать на клумбу с ноготками.

— Вот я и подумала — раз он для чего-то прикидывается пьяным, и у него есть товарищ с велосипедом, то, может, там, на ипподроме, все-таки был он. То есть он с вами пошалил, коптильню поломал, а потом уложил вас под лодку, а товарищ на велосипеде его забрал.

— Ясно…

— А мне вот не ясно — зачем он это делает? Так что я вас предупредила, господин Лабрюйер. У нас в театре есть такое слово — «ширма». Это человек, которым прикрываются. Скажем, актриса выходит замуж за кого-то ради приличия, чтобы потом продолжать роман с покровителем, так этот муж — «ширма». Вот я и думаю, что вы для Енисеева — тоже «ширма». Все же знают, что вы вместе гуляете по штранду и…

— Шатаемся по штранду, как две пьяные свиньи, и безобразничаем?

— Ну, я примерно это хотела сказать…

Лабрюйер молчал довольно долго. Танюша смотрела на него сперва с недоумением, потом с тревогой: это была как раз та пауза, которую на сцене выдерживает актер, чтобы показать, что его герой под гнетом обстоятельств теряет рассудок.

— Знаете, Тамарочка, — произнес Лабрюйер, — устами младенца… Меня многие пытались отвадить от пьянства — и нужно было, чтобы пришла такая милая девушка, чтобы она сказала: старый дурак, из тебя сделали игрушку, а ты и доволен!