— Просыпайтесь, Стрельский, — сказал Лабрюйер. — Фрау Хаберманн, мы пойдем на ипподром и через четверть часа вернемся. Никуда не уходите, вообще не покидайте автомобиля.

— Мне тут стоять? — спросил шофер.

— Тут, Вилли, а что?

— Телеги с сеном тащатся, — со всем презрением владельца автомобиля к гужевому транспорту сказал шофер. — Вон, на повороте. Будут въезжать в ворота — обязательно меня заденут. Я вон там встану.

Вспомнив, что дал Фирсту полное описание «Руссо-Балта», Лабрюйер возражать не стал.

— Когда приедет господин на извозчике и будет меня спрашивать, пусть подойдет. Да, чуть не забыл! Газеты с рекламными страницами!

— Вот, я нарочно вырезаю и складываю в папку.

— Спасибо. Тамарочка, Николев! Стойте!

Пока Лабрюйер говорил с шофером и забирал картонную папку, Танюша увлекла Николева в приоткрытые ворота ипподрома. Лабрюйер вздохнул: умение держать мужчину в послушании девица, как видно, унаследовала от Терской.

— О-хо-хо, — проскрипел Стрельский. — Ну, пойдем искать конского эскулапа…

Как и следовало ожидать, Танюша потащила супруга к ангару и мастерским, где могла с гордостью представить его Зверевой и Слюсаренко. Они сперва шли, потом побежали и скрылись из виду.

— Что там говорил Фальстаф? — вдруг сам себя спросил Стрельский. — «Когда моя талия была не толще орлиной лапы…» Двадцать лет назад и я бы так бегал… А теперь должен брести, как усталый пилигрим…

Лабрюйер не имел дела с Фальстафом, но общий смысл тоски об ушедшей молодости понял.

— И ладно бы по тротуару. А тут ведь — солома вперемешку с навозом, или не солома? — Стрельский комично принюхался.

— Насколько я знаю, в здешних краях часто используют торф. Пошли, пока телеги не притащились. А то придется ждать, пока они проползут в ворота.

Лабрюйер взял из автомобиля свою щегольскую тросточку. Покупал — думал, что с ней будет больше соответствовать образу артиста. А вот ведь и пригодилась.

Войдя на территорию ипподрома, Лабрюйер со Стрельским стазу увидели человека, который мог знать про конюха Авотинга. Навстречу им шел высокий парень с навозными вилами на плече — небритый, в холщовых штанах, опорках на босу ногу, расхристанной рубахе и картузе — вроде тех, которые носят здешние крестьяне.

— Послушай, милейший, — обратился к нему Лабрюйер, и тем разговор кончился: парень замотал головой, замычал, показывая рукой на рот, и все это проделал так выразительно, что Лабрюйер сообразил: это глухонемой.

Парень ушел за ворота — видимо, встречать телеги, а Лабрюйер и Стрельский направились к длинному зданию, которое могло быть только конюшней, прошли вдоль длинной стены с маленькими окошками на высоте головы Стрельского, повернули за угол и заглянули в широкие двери, больше похожие на ворота.

Конюшня оказалась сквозной — в другом торце здания тоже были распахнутые ворота. Там возле шорной собрались мужчины — судя по доносящимся нервным голосам, обсуждали какое-то лошадиное недоразумение. Лабрюйер посмотрел себе под ноги — и понял, что через всю конюшню не пойдет. Попав в кокшаровскую труппу, он с первых же денег принарядился и вовсе не хотел пачкать красивые туфли.

Стрельский был того же мнения.

Пока они обходили конюшню, спор кончился. И у ворот Лабрюйер столкнулся с человеком, вид которого его озадачил.

Танюша, рассказывая, как ночевала в сенном сарае, говорила, что не сразу опознала в человеке с фонариком Енисеева, был под подозрением еще кто-то длинноногий. И вот он явился — в жокейском сюртучке, в высоких сапогах, красивый настолько, что даже Лабрюйер, не склонный восхищаться мужской красой, оценил это.

— Добрый день. Мы ищем конюха Авотинга, — обратился к красавцу Лабрюйер.

— Авотинг в шорной, господа, — любезно ответил красавец и ушел к манежу, где берейторы работали с лошадьми, обучая их брать препятствия, а у ворот собралось несколько всадников на породистых лошадях.

— Аристократ, — заметил Стрельский. — Порода чувствуется.

— Или воспитание.

— Нет, это кровь. Я на всяких франтов нагляделся. Бывает еще, что в простом семействе вдруг девочка или мальчик — словно феи дитя подбросили. Чаще всего этому имеется простейшее объяснение… — Стрельский усмехнулся. — Наш Алоиз Дитрихс, я полагаю, тоже из таких деток. Вырос в занюханном городишке, воспитания почитай что не получил, а какая выправка! Ведь безукоризненно московского недоросля изобразил! А речь какова? Способность к языкам тоже по наследству передается. Покойный Лиодоров никак французский одолеть не мог. А Савелий два дня с цыганами побалакает — и уже сам по-цыгански трещит, с грузинами — по-грузински. Сам не понимает, на что ему от Бога такая способность дадена…