— Может, на соседней даче сидит и счет времени потерял? — предположил Лабрюйер. — Это, говорят, с нашим братом случается.

— Вы эту даму видели? На черта ей наш Лиодоров сдался? Ведь раскрасавица!

— Утонул, говорите?

— Ну если из воды подняли, то, уж верно, не повесился. Только за каким бесом он в воду полез? Я думаю — может, лодку взял в Дуббельне, где причалы, поехал покататься, вывалился — и нет Лиодорова?

— Покататься на лодке — в одиночестве?

— Может, с дамой? С этой — вряд ли, а с какой-нибудь попроще?

— Так… — пробормотал Лабрюйер. — Вот картинка и сложилась…

Он имел в виду — заколоченную калитку, в которой кто-то расшатал огромные гвозди, убийство фрау фон Сальтерн не в беседке, а очень далеко от беседки, тайную доставку тела в Майоренхоф на автомобиле, а на чем же еще, и, наконец, автомобиль, имеющий дурную привычку в сомнительное время суток, когда все дачи спят, ломиться в соседские ворота.

Если бедный Лиодоров действительно пытался приставать к красавице и даже забрался к ней в жилище, он мог узнать нечто, несовместимое с жизнью. Настолько серьезное нечто, что даже случайная свидетельница, видевшая автомобиль, приехавший за телом Лиодорова, была смертельно опасна.

И все это непостижимым образом связано с ипподромом.

В этой версии были неувязки. Воровство шляпной булавки не лезло пока ни в какие ворота. Разве что прелестная Лореляй врет — но для чего бы ей врать? Или же интрига чересчур хитро закручена для понимания обыкновенного человека: злодеи, зная, что кто-то может допросить воровку, нарочно назвали редкое имя «Генриэтта», чтобы к нему тут же пристегнулась фамилия «Полидоро». Опять же — отчего понадобилось тащить тело через забор, если Енисеев-Дитрихс прекрасно мог внести его в калитку на руках? Неужели он до такой степени боялся, что кто-то среди ночи, заспанный и полуслепой, потащится чуть ли не на ощупь в нужную каморку, а он не сумеет вовремя стать, держа злополучное тело, за угол?

Конечно, можно было махнуть на все рукой — Селецкая спасена, а когда Линдер, мобилизовав всех агентов, изловит Дитрихса, объяснятся все неувязки. Главное — не выпускать из виду Тамарочку-Танюшу.

Но дело было уже не в безвинно пострадавшей Селецкой. Появилось иное — счеты между двумя Аяксами. Лабрюйер и не подозревал, насколько глубоко засела в нем эта заноза — обида и злость на Енисеева. Он должен был еще что-то предпринять, чтобы состоялась истинная месть. Алоиз Дитрихс думал, будто может играть судьбой и репутацией бывшего полицейского как ему вздумается, делать из бывшего полицейского посмешище на том основании, что тот временно потерял себя и не желал искать, ныряя от всех проклятых вопросов то в пивную кружку, то в водочную рюмку. Ну так пусть же получит то, что заслужил!

— Послушайте, Стрельский, — сказал Лабрюйер. — Не могли бы вы сходить в аптеку и взять какую-нибудь мазь для моей ноги?

— С охотой. Выдайте, сколько надлежит.

Эту страсть старого артиста соблюдать точность в мелочных расчетах Лабрюйер уже давно подметил.

Деньги у него были — благодаря загадочной «Рижанке». Теперь он немало мог себе позволить — и дал Стрельскому два рубля, наказав купить самую большую банку мази.

При этом присутствовала фрау Бауэр. Она как женщина милосердная проявила интерес к поврежденной ноге и сказала:

— Господину Лабрюйеру не надо тратить деньги в аптеке, когда есть средство дешевле и полезнее.

— Что же это за средство?

— Мазь, которую конюхи готовят для лошадей. Не смейтесь, пожалуйста, мы все, когда нужно это средство, едем на ипподром и покупаем у конюхов. Она, правда, ужасно пахнет. Но старые конюхи умеют делать такую мазь, что хромая лошадь выздоравливает за сутки или немного больше. Что полезно лошади, не может быть вредно человеку!

— И что же, там все конюхи этим занимаются? — спросил удивленный Лабрюйер. Он полагал, что знает все причуды рижской жизни; оказалось, была еще и лошадиная мазь…

— Конюха зовут Карл, Карл Авотинг. Я у него брала. По-немецки говорит, но плохо. Если сказать, что мазь для лошадиных ног — он поймет. Только ее нужно долго и старательно втирать. Он этого не объяснит, но я знаю. Когда втирают — больное место разогревается и боль уходит.

— Прекрасно, — сказал Лабрюйер. — Фрау Магда, мы сделаем так. Сегодня господин Стрельский принесет мне совсем немного человеческой мази, а завтра я поеду за конской. Очень вовремя фрау про нее сказала, я теперь ваш должник. Фрау Магде угодно настоящий штрудель из кондитерской Отто Шварца?

— Настоящий штрудель нужно есть у Отто Шварца, пока он теплый. Разогревать еду вредно.

— А берлинеры с клубничным вареньем? Настоящие берлинеры? А баварские булочки?

— Господин Лабрюйер, наверно, не знает, что их запекают в большой чугунной сковородке с крышкой, в горячем молоке, и тоже подают теплыми.

— Было бы рождественское время — я привез бы вам баумкухен.

— В Риге не умеют делать правильный баумкухен. Его пекут в жестяной форме, а надо — на вертеле, над огнем. Я и сама, наверно, не сумею, а покойная бабушка могла…