– Ты меня здорово напугала.

– Я тебя напугала? Да я же тонула!

Мой брат. Река. Мой отец, он стоит в воде, и его лицо меняется. Тонула. Это слово какое-то интернациональное и на все времена. Но я ведь никогда не рассказывал О’Брайен про Лоуренса, упомянул только, что он погиб в результате несчастного случая, когда я был маленьким. Так что, если она увидела здесь какую-то связь со мной, это понимание пришло к ней из какого-то другого источника информации.

– Нам нужно ехать в больницу. Чтоб тебя там обследовали.

– Никаких больниц, – говорит Элейн. – Даже слово это больше не произноси! Понятно?

Она поднимается, встает перед зеркалом, и я смещаюсь назад. Она умывается. Я тоже хочу встать с колен, когда замечаю книгу, упавшую на край ванны и как бы надевшуюся на него. «Рай утраченный», раскрытый на восемьдесят седьмой странице, как раз там, где Сатана решает привести в действие свой план и уничтожить человечество, соблазнив Еву знанием.

Это та самая страница, где есть строки «А ты живи до времени, блаженная чета». А еще там имеется одна капля крови Элейн, в самом низу восемьдесят шестой страницы.

Из той струйки крови, что хлынула у нее из груди, только одна капля попала на эту страницу. И осталась там, как блестящая звездочка возле слова «Юпитер».

– О’Брайен!

Моя коллега оборачивается, и я протягиваю ей открытую книгу. И наблюдаю за выражением ее лица, пока ее мозг производит те же интерпретации, которыми только что занимался мой.

– Ты ведь не пользуешься красными чернилами, не так ли? – спрашивает Элейн.

– Нет.

– Значит, это я тут отметилась, – говорит она. – Это часть меня. И это явно не случайность.

– Ничто теперь не выглядит как случайность.

– Значит, Штат Солнечного Света.

– Во Флориде есть город Юпитер. Джупитер [39] , то есть.

– Да, есть.

Коротенькая пауза, и подруга проскальзывает мимо меня. Валится в мою постель и натягивает простыню до самого горла.

– Но сперва часок поспать, – говорит она.

– Не уверен, что смогу заснуть.

– Тогда ложись сюда и согрей меня, ради бога!

Я прижимаю Элейн к себе. Она какая-то еще более холодная и костлявая, чем была несколько минут назад. Каждый вдох дается ей с трудом. А вокруг вертится, закручивается тьма, раздумывая, какую форму ей принять в следующий раз.

Я ошибся, решив, что не смогу заснуть.

Надо очень крепко спать, чтобы, проснувшись, обнаружить, что в комнате что-то изменилось. Что кровать рядом со мной уже пуста. Что звук, который меня разбудил, был щелчок замка двери, толчком закрытой изнутри.

– О’Брайен?

Я ничего не вижу. Но это означает только то, что моим глазам еще нужно приспособиться к темноте и сфокусироваться, а вовсе не то, что здесь ничего нет.

Потому что что-то здесь есть.

Шорох кожаных подошв по ковру. Металлический блеск где-то выше. Ближе.

– Не кричи, – говорит Преследователь.

Голос звучит ровно, можно даже подумать, что доброжелательно. Как врач предупреждает о секундной боли, когда игла шприца вонзается в тело.

– Это ничего не изменит, – говорит он, ставя колено на матрас подле меня.

Его лицо теперь наполовину различимо. Он совершенно спокоен, почти отвлечен, его думы где-то далеко отсюда. Охотничий нож завис в воздухе, недвижимый, как электрическая лампа на столе позади него.

– Пожалуйста, не сейчас. – Мне кажется, что я произнес эти слова, хотя шум крови в ушах не дает мне определить точно. – Я уже так близко подошел к разгадке…

– Именно поэтому я здесь.

Он выпрямляет спину. Вторая нога по-прежнему стоит на полу, готовая придать ему ускорение, когда он нанесет удар. Нож стремительно движется вниз.