– Это тебе этот твой голос сообщил?

– Более или менее.

– А он, случайно, не подсказал, как нам следует им воспользоваться, этим очень незначительным преимуществом?

– Нет, – говорит моя собеседница, после чего сползает с капота, вся дрожа, и подставляет себя палящим лучам солнца. – Пока что он ни единым звуком не высказался на эту тему, мать его так.

Начальная школа в Джупитере – это низкое здание из желтого кирпича с влажным звездно-полосатым флагом, свисающим с флагштока в зоне высадки детей («ОСТ. НЕ БОЛЕЕ 5 МИН., НАРУШИТЕЛИ БУДУТ УБРАНЫ ЭВАКУАТОРОМ»). Идеальная, стандартная картинка нормальной американской жизни. А сейчас это к тому же – и в более значительной мере – отличный фон или задник для телерепортеров с их торопливыми, захлебывающимися сообщениями о непонятных, необъяснимых ужасах. Например, о каком-то чужаке со спортивной сумкой. О прощальной записке жертвы хулиганского нападения. О похищении ребенка, шедшего домой после школы.

Но есть здесь и кое-что немного другое. Нечто такое, что вообще не имеет объяснения.

На улице стоит парочка фургонов местной телевизионной службы новостей, хотя сперва, когда мы прижимаемся к обочине, мы не видим никаких телекамер. Но потом раздается школьный звонок. Одновременно распахиваются все двери, и оттуда выскакивают дети, изможденные и опустошенные целым днем, заполненным увещеваниями психологов-успокоителей и мрачными, наводящими тоску общими собраниями в гимнастическом зале, истерзанные конкурирующими командами телевизионщиков, которые появляются отовсюду и ниоткуда, проскальзывая мимо родителей, с нетерпением дожидающихся своих детишек, и потрясая микрофонами перед их лицами.

Какое сегодня настроение в школе?

Как вы относитесь к случившемуся?

Как справляетесь с создавшимся положением?

Вы знаете ребят, которые это сделали?

И наполовину испуганные, наполовину надуманные, переигранные ответы:

– Это было как в кино.

– Тут многие так делают.

– Да это были обычные, нормальные ребята!

Мы пересекаем улицу и присоединяемся к шевелящейся толпе. Я подхожу к девочке лет восьми-девяти на вид и присаживаюсь, принимая позу бейсбольного кэтчера, которая должна означать, что я дружески настроенный взрослый. А еще это поза мудрого, все понимающего копа. И девочка ведет себя так, как приучена это делать. Подходит прямо ко мне, как будто я уже показал ей полицейский значок.

– Меня зовут офицер Аллман, – говорю я. – Хотел бы задать тебе парочку вопросов.

Школьница бросает взгляд вверх, на улыбающуюся ей О’Брайен.

– О’кей, – говорит она.

– Ты знаешь тех ребят, которые побили своего одноклассника?

– Ага.

– Можешь напомнить мне, как зовут этого избитого парнишку?

– Напомнить?

– Ну да, – говорю я, хлопая себя по карманам, вроде как в поисках куда-то засунутого блокнота. – У меня память уже не такая, как раньше.

– Кевин.

– Кевин, а дальше, моя милая?

– Кевин Лилли.

– Точно! А теперь вот что. Ты помнишь, как зовут тех ребят из твоего класса, которые побили Кевина? Помнишь, они еще говорили о мальчике по имени Тоби?

Девочка сплетает пальцы рук и поднимает их на уровень талии. Жест стыда.

– Все говорили с Тоби, – сообщает она.

– Какой он был из себя?

– Такой же, как мы. Но другой.

– Какой другой? Чем другой?

– Он был ничей. Он не ходил в школу. Он делал что хотел.

– А что еще?

Девочка задумывается:

– От него немного странно пахло.

– Да неужели? И чем?

– Как чем-то, выкопанным из земли.

У нее раздуваются ноздри при воспоминании об этом запахе.

– Он тебе что-то говорил?

– Да.

– Что-то плохое?

Она прищуривается:

– Нет. Но от этого становилось плохо.

– Ты можешь вспомнить хоть одну вещь, о которой он тебе говорил?

– Не совсем. Не могу, – отвечает эта юная свидетельница, и ее руки замирают от усилия найти в памяти подходящее слово. – Это вроде как он вообще не говорил. Или как будто я сама с собой разговаривала.

Малышка снова смотрит на О’Брайен. И начинает плакать.

– Эй, эй, не надо! Все в порядке, – говорю я, протягивая руку, чтобы ее поддержать. – Это не…

– Не трогайте ее!

Я оборачиваюсь и вижу мужчину, идущего ко мне большими шагами через школьную лужайку. Крупный, разъяренный мужик в рубашке с гербом «XXXL Майами Долфинс». Бирюзовая ткань трепещет под его размахивающими руками.

– Не надо… – начинает Элейн, но не заканчивает фразу. Да и как ее закончить? Не надо сворачивать челюсть моему приятелю?

Девочка бежит к отцу. Он останавливается, берет ее на руки и нависает надо мной. К этому времени кое-кто из родителей и детей уже смотрит в нашу сторону и даже подходит поближе, чтобы было лучше видно.

– Вы кто? – спрашивает он меня.

– Репортеры.

– Откуда?

– Из «Геральд», – вступает О’Брайен.

Мужчина оборачивается к ней, потом обратно ко мне.

– Я уже беседовал с одним парнем из «Геральд», – говорит он. – И это означает, что вы двое – гнусные лжецы.