– А как сейчас дела во флоте?
– поинтересовался Никифоров.
– Газеты писали, что к Ионическим островам отправлена новая эскадра под водительством адмирала Сенявина, а что она сейчас делает, не пишут.

– Сенявин дал турецкому флоту сражение у входа в Дарданеллы и одержал внушительную победу. Это все, что мне о нем известно, - сказал Ушаков.

Обед продолжался. Поскольку был пост, на стол, кроме овощей и фруктов, подавались только рыбные блюда - заливной судак, щука под маринадом, стерляжья уха, жареный линь.

– Все это наше, из Мокши выловленное, - с гордостью говорил хозяин, угощая гостей.
– Кушайте на здоровье. Линя попробуйте, батюшка, придвинул он Ушакову мясистую рыбу с бронзовой, прожаренной корочкой, страсть как хороша рыбка! Наших озер. Таких линей в Петербурге разве что к царскому столу подают.

– Очень вкусно, - подтвердил Ушаков, попробовав кусочек рыбы. Ему надоели расспросы о флоте, о политике, и он был рад случаю завязать с Медновым разговор о простых житейских вещах, связанных с краем, где ему предстояло жить. Меднов, почувствовав к себе его расположение, воодушевился:

– Вы, кормилец наш, ежели желаете знать все о нашем крае, меня спрашивайте - никого больше, меня только. Лучше меня, батюшка, края нашего никто не знает. Я весь уезд по делам своим купеческим вдоль и поперек изъездил, нет такого уголочка, в котором бы не был. Все знаю. А край наш, доложу я вам, привольный. Лучшего края не найти.

Его не перебивали. Он разохотился до того, что отодвинул от себя еду - все говорил, говорил. Много добрых, восторженных слов сказал. Всего здесь, в крае Примокшанском, хватает. Лесов, озер - не счесть. Одна Мокша чего стоит! Идешь тихим вечером по берегу, а в воде рыба плещется, купола церквей отражаются, ветлы раскидистые, дома крестьянские... А народ здесь всякий живет - русские, мордва, татары. Больше мордвы и русских. Их селения будто нарочно кем перемешаны: село русское - село мордовское, село русское - село мордовское...

Добрая сторона! Деревеньки малые, зато частые. Худо только, земля с песочком, плохо родит, хлеба своего едва до Пасхи хватает. Трудно крестьянину прокормиться хлебопашеством одним. Да темниковский мужик досуж. Чего не может взять от пашни, дают ему лес, озера да Мокша. Не найдешь деревушки, где бы промыслом не занимались. Все тут делают: телеги, сани, дуги, бочки, лопаты, ложки, кули рогожные, мочало... А какие лапти плетут! Во всей России таких не сыщешь. Загляденье! В зиму наплетут целые возы и везут на ярмарки - даже в Арзамасе и Саранске ими торгуют. Прибыток от промыслов, правда, невелик, а все ж мужику легче. Сыт не сыт, а без хлебова спать на ночь не ложится.

В середине обеда появился капитан-исправник. Он кивнул Ушакову своей большой кудлатой головой, подтверждая этим, что доволен знакомству с ним, после чего потребовал себе водки.

– Почему поздно приехал?
– спросил исправника Никифоров.

– Дела были, - отвечал тот, принимаясь за уху.
– Недоимщики задержали. Беда с ними. Да и помещики тоже хороши! Распустили крестьян своих.

– А много в уезде имений?
– полюбопытствовал Ушаков.

– Имений-то много, да что толку! Почти все они заложены и перезаложены. Многие управляются старостами, сами дворяне живут в городах.

– Это верно, - подтвердил Никифоров, - не хотят дворяне в деревнях своих жить. В города их тянет.

Когда обед подошел к концу, отцы города изъявили желание проводить Ушакова до гостиницы.

У гостиного двора стояла рессорная тележка с впряженной в нее парой тяжелых крестьянских лошадей. На скамье у ворот сидели, беседуя, Федор и чернобородый мужик в высоком картузе, какие обычно носили богатые крестьяне. Увидев приближавшихся господ, чернобородый вскочил, рванулся им навстречу и низко склонился перед Ушаковым, выделявшимся от прочих своим адмиральским одеянием:

– Здравия желаю, батюшка!

Федор, подойдя, доложил:

– Это Филипп, староста наш. За нами приехал.

– Все ли сделано, как я просил?
– обратился Ушаков к старосте.

– Все, батюшка, как есть, все. Пожалуйте, батюшка!..

– Что ж, господа, поеду к себе, - сказал Ушаков своим спутникам. Спасибо за угощение.

– С Богом, ваше высокопревосходительство!
– отвечали провожавшие. Не забывайте нас, наведывайте.

Попрощавшись с ними, Ушаков уселся на тележку, и староста направил лошадей на дорогу, что вела к Мокше. Федор поехал на крестьянской телеге, куда были сложены сундуки адмирала.

Берег Мокши подходил к самому Темникову. В том месте, где стоял из бревен и досок мост, река была неширокой, с песчаными отмелями.

С моста были хорошо видны как Алексеевка, прижавшаяся к лесной опушке, так и островок строений Санаксарской обители. Не узнать стало монастыря. Когда Ушаков бывал здесь в последний раз, над берегом теснились деревянные строения, а сейчас все из камня, ограда тоже каменная, на куполах церквей кресты позолоченные... А вот Алексеевка совсем не изменилась. Стоит, как стояла, ничего нового в ней не прибавилось. Избы крестьянские и сам барский дом, выстроенный фасадом к Мокше, оставались такими же, какими запомнились Ушакову с того времени, когда подростком уезжал отсюда в Морской корпус на учебу.