У Арапова был старый журнал "Вестник Европы", который привез с собой из Петербурга - купил у одного офицера. Поскольку читать больше было нечего, в свободное время он всегда брался за него. А вообще-то интересный журнал. Он издавался Карамзиным и в свое время пользовался широкой известностью. В нем печатались не только литературные произведения, но и статьи политического направления. В том номере, что имелся у Арапова, вызывали интерес пространные рассуждения самого Карамзина "О любви к отечеству и народной гордости".

Перелистывая книгу в поисках места, откуда интереснее начать чтение, Арапов услышал, как резко открылась дверь, и в то же мгновение он увидел Сенявина, вошедшего к нему с пакетом в руке, тем самым, что доставил ему столичный курьер.

– Можно?

– Разумеется, Дмитрий Николаевич, - поднялся с койки Арапов, отложив книгу.

– Карамзина читаешь?

– Журнал "Вестник Европы", только старый.

Сенявин, не ожидая приглашения, сел на койку и озабоченно потер ладонью щеку. От недавнего хмельного веселья в нем не сохранилось никаких признаков. Он был абсолютно трезв, только имел такой вид, словно жаждал с кем-нибудь поругаться.

– Какие-нибудь неприятности?
– спросил Арапов, остановив взгляд на пакете, который Сенявин не выпускал из рук.

Командующий кисло усмехнулся:

– Да как сказать... Наш государь и Наполеон Бонапарт вошли в дружеские сношения, а это означает, что войне конец. Тут вложена переписка между государями. Только я ничего не понимаю... Я человек военный, прямой, а тут уму непостижимые зигзаги. Ты только послушай!..
– Сенявин извлек из пакета несколько листков, нашел в них отмеченные места.
– Слушай, что пишет Бонапарт нашему государю: "Я отправил генерала Савиньи к вашему императорскому величеству выразить совершенное мое почтение и желание найти случай, который мог бы удовлетворить вас, сколь лестно для меня приобрести вашу дружбу. Примите оные, ваше величество, с тою благостию, которой вы отличаетесь, и почтите меня одним из тех, которые более всего желают быть угодными. Затем прошу Бога, да сохранит он ваше императорское величество под своим покровом. Наполеон".
– Сенявин обратил взгляд к Арапову: - Соображаешь, что к чему? Послушай, что ответил на сию любезность наш государь. Вот: "Главе французского народа. Я получил с особой признательностью письмо, которое генерал Савиньи вручил мне, и поспешаю изъявить вам совершенную мою благодарность. Я не имею другого желания, как видеть мир Европы, восстановленный на честных и справедливых правилах. Притом желаю иметь случай быть вам лично угодным. Примите в том уверение, равномерно, как и в отличном моем к вам уважении. Александр". Дошло?

Арапов пожал плечами:

– Обычная дипломатическая переписка.

– В том-то и дело, что не обычная, - возразил Сенявин.
– Вдруг императоры и в самом деле помирились? Что тогда прикажете делать нам?

– Но вместе с перепиской монархов в пакет, наверное, вложены какие-то инструкции?

– Если бы они были! Но таковых нет. Есть только письма. Адмирал Чичагов, видимо, полагает, что я должен сам решить, как быть: то ли заводить с французами и их союзниками, турками, подобную переписку, раскрывать им объятия, то ли продолжать войну.

Арапов сочувственно покачал головой. Командующий и в самом деле оказался в весьма трудном положении.

– И что же вы все-таки намерены делать?

Сенявин ответил не сразу. Сказал тихо, но решительно:

– Поступим так же, как и в прошлом году. Плюнем на пакет и будем продолжать гнуть свое, пока не получим твердого высочайшего повеления.

В августе прошлого года Сенявин игнорировал известие о договоре с французским правительством, подписанном Убри, и не стал приостанавливать военные действия. Но тогда он угодил в самую точку, договор вскоре превратился в пустую бумажку, и его поведение в конце концов было одобрено императором. Однако трудно предвидеть, как дело повернется сейчас...

– Что это у тебя в стакане?
– вдруг спросил Сенявин.

– Вода с тертым хреном, матрос один принес. Очень бодрит. Желаете попробовать? Был полный стакан, я половину выпил.

Сенявин с недоверчивым видом взял стакан, понюхал, сделал глоток, еще раз понюхал и поставил на место.

– Вроде ничего, освежает не хуже лимона.
– И, вспомнив о чем-то, промолвил загадочно: - Россия!

Не пытаясь угадать его мысль, Арапов молчал.

– Устал!.. Надоело...
– снова принялся тереть щеку Сенявин.
– Порою хочется плюнуть на все, поставить паруса да домой!..
– Поскольку Арапов продолжал молчать, через некоторое время заговорил снова: - Во время прошлого похода, когда освобождали Ионические острова, я часто замечал на лице Ушакова смертельную усталость. Я тогда не знал ее причины. Теперь до меня дошло. Мы, военачальники, устаем не столько от баталий, сколько от соприкосновения с политикой, направляемой неумелыми руками.

Сказав это, Сенявин поднялся, сделал прощальный жест и ушел к себе.

* * *

Дни проходили незаметно. В эскадре Сенявина заканчивали чинить корабли, поврежденные в последнем сражении с турками. Возвращались в строй после излечения раненые матросы и офицеры. На острове Тенедос, главной базе эскадры в районе Архипелага, усиливались береговые укрепления. Шла подготовка к новым баталиям.

Однажды у острова Тенедос появились под английским флагом четыре огромных линейных корабля, два фрегата и один бриг.

– Бьюсь об заклад, - воскликнул Сенявин, - англичане узнали о нашей победе и теперь предложат нам план совместных действий.

Вице-адмирал не ошибся. Едва прибывшие суда стали на рейд, как на русский флагман прибыл командующий английской эскадрой лорд Коллингвуд. Сенявин встретил его очень радушно, с музыкой, и сразу же пригласил к себе в каюту. Арапова с ним не было, и какой шел разговор между ними, он не знал. Кое-что ему стало известно только после встречи командующих. Лорд Коллингвуд дал Сенявину согласие произвести обеими эскадрами совместное вторжение в черноморские проливы, чтобы выяснить, что сталось с турецким флотом после Афонского боя и может ли он оказать сопротивление объединенным русско-английским силам. Обо всем этом Арапову сообщил сам Сенявин.