Ушаков почувствовал, что краснеет. Этот иеромонах оказался не таким уж простым.

– В мыслях моих не было такого, - сказал Ушаков.

Игумен перекрестился:

– Не будем брать на себя новый грех. Да упаси Господь от лукавого!

После этого они сели завтракать и уже не возвращались к прерванному разговору. Им подали забеленную крестьянскую похлебку без мяса. Ушакову она понравилась, и он ел с большим удовольствием. Игумен время от времени взглядывал на него и чему-то таинственно улыбался. Покончив с похлебкой, он вытер губы и стал салфеткой тереть указательный палец левой руки, испачканный зеленой краской.

– Вчера брался за кисть и мазнул нечаянно, - сказал он, как бы оправдываясь.
– Теперь с неделю продержится.

– Прошлый раз, кажется, вы мне рассказывали, что когда-то имели к краскам прямое отношение.

– Сие сущая правда, - подтвердил игумен.
– Службу свою я начал не как монах, а как мастер-иконописец. Еще тридцати мне тогда не было... Много работал. Росписи в соборе, церкви и часовеньках моих рук творение. И лепные украшения я один делал. Да что украшения! Все новые застройки по моим проектам делались. Один я тут был: и иконописец, и зодчий...

Воспоминания взволновали его. Желая подавить волнение, он снова потер салфеткой палец, тщетно пытаясь удались с него краску.

– Когда нанимался сюда на работу, думал: поработаю годика два-три, накоплю денег, вернусь в город, обзаведусь семьей и буду жить, живописью промышляя. Да не вышло так, как думал. Нырнул, а вынырнуть уже не смог. Завладели душой моей планы великие. Захотелось мне монастырь так украсить, чтобы во всей России подобного не было. Да и жалко стало расставаться с тем, что руками своими успел сотворить. Так и остался с монастырской братией.

Он пожевал просвирку, запил ее водой и вдруг заговорил совершенно о другом. Спросил:

– Слышал я, крестьян своих на волю отпускаешь?

Ушаков подтвердил.

– А вы не одобряете?

– Нет, почему же...
– смутился игумен.
– Евангелию сие не противоречит. Святой апостол Павел говорил: ценою крови куплены есте, не будьте рабы человекам. Мы во всем должны следовать учению Исуса Христа. Но не торопитесь ли вы? Ваш поступок может вызвать злобу в сердцах других помещиков, умножить число врагов ваших.

– Но помещики, как мне думается, должны следовать учению Христа, коль они верят в него.

– К боли нашей, не до всех еще доходит правда Христова. Сердца многих еще наполнены жестокостью, ненасытностью и злобой. Вот, вчера только получили, - достал игумен из ящика какую-то бумагу.
– Указ Тамбовской консистории о наложении епитимий на помещика Кугушева за избиение и убийство дворовых людей. Я знаю этого человека. Жестокий, невежественный человек. До разума таких истинная правда дойдет не скоро.

– Я вас не совсем понимаю, - сказал Ушаков игумену, мысли которого показались ему путаными.
– Вы осуждаете тех, кто не приемлет истинной правды, кто жесток и ненасытен, и в то же время советуете мне не делать поступков, которыми могу им не угодить.

– Да нет...
– с досадой промолвил отец Филарет, видимо сам понимая, что был не совсем логичен.
– Я хотел не это сказать. А впрочем, поступайте как знаете.

После завтрака и дружеской беседы игумен сам пошел проводить Ушакова до его тележки. Дорогой Ушаков спросил:

– Вы знаете помещика Титова, что из Аксела?

– Такое же ничтожество, как и Кугушев, как и Веденяпин.
– Игумен тяжко вздохнул.
– Я бы вам не советовал связываться с ним. Ну да ладно, все равно меня не послушаетесь...

Подойдя к тележке, Ушаков хотел было сразу лезть на сиденье, но Филарет удержал его:

– Подождите, я не сказал главного. Хочу попробовать написать ваш портрет. Дозволите?

Ушаков посмотрел на него внимательно: не шутит ли?

– А что скажут на это ваши монахи?

– Тайно содеянное, тайно и судится. Найдем место, скрытое от глаз, посажу вас против себя, и вы увидите, на что способен задряхлевший иконописец.

– Что ж, посмотрим, - в тон ему ответил Ушаков.

Он обещал прийти к нему снова дня через два-три.

10

В Аксел Ушаков поехал на тройке и в адмиральском мундире. Так настоял Федор, говоривший, что адмиральские позолоты и богатая тройка произведут на помещика гораздо больше воздействия, чем всякие там слова...

Село Аксел было раза в два больше Алексеевки, но выглядело куда беднее. Домишки сплошь убогие, подслеповатые, крытые Бог знает чем - то ли соломой, то ли навозом. Кривая улочка вся была в рытвинах и мусоре. Боясь угодить в какую-нибудь яму и, не дай Бог, перевернуть коляску с хозяином, кучер вынужден был сойти на землю и повести коренную лошадь под уздцы.