Странная привычка: он все время говорил о себе во множественном числе.

– Есть государев указ о вольных хлебопашцах, - сказал Ушаков.
– Сему указу я следую. Кто из крестьян моих воли желает, тем отказа от меня нету.

Ушакову показалось, что при этих его словах Титов даже заскрежетал зубами. Сказал с вызовом:

– Худое сие дело, ваше превосходительство. Правда, - не без ехидства продолжал он, взявшись за стакан с вином, - мужиков у вас меньше, чем у меня зубов, а все ж пример, другим помещикам укор, крестьянам зацепка. Узнают о сем в других деревнях, недовольство вздуется.

– Зачем же до недовольства доводить? Сей указ все могут в дело взять.

– Читали мы тот указ, только мы не нашли там того, чтобы крестьян освободить. Да сего худого дела сам Господь Бог не допустит. Мыслимо ли воля! И государь сего не допустит. Государству Российскому надежнее, чтобы крестьяне оставались в прежнем своем бытии.

Ушаков чувствовал, что спорить с этим человеком совершенно бесполезно, и промолчал. Его молчание, однако, только воодушевило Титова, и он продолжал с еще большей горячностью:

– Разорение полное - вот что стоит за вашим словом "воля". Сами рассудите. Положим, дадим волю крестьянам своим, а куда им без земли? К другому помещику, а от того к третьему?.. Вот и будут метаться от одного к другому, а помещики уже не свезут на рынок столько хлеба, сколько сейчас вывозят. На казну лягут сплошные убытки, потому как убавится сбор податей.

– Я крестьян своих отпускаю с землей, потому как знаю, что иначе нельзя, - сказал Ушаков.
– В святом Евангелии говорится: не будьте рабы человекам... Человек должен быть свободным.

– Как это свободным?
– даже испугался Титов.
– Позвольте, сударь, Евангелие мы тоже читаем, там ничего такого не сказано... Им только дай свободу - сразу же пьянствовать начнут да злодействовать.

Стаканы с вином все еще оставались нетронутыми. Ударившись в рассуждения о пользе крепостного бытия крестьян, Титов забыл об угощении. Он продолжал говорить. Но Ушаков его больше уже не слушал, ждал момента, чтобы можно было сказать ему о жалобе мужиков, попросить за них, этих несчастных людей. Наконец речь хозяина подошла к концу, и Ушаков решил, что наступило его время.

– Возможно, в чем-то вы и правы... Но я приехал не за тем, чтобы спорить. Я приехал просить за ваших крестьян.

Губы Титова скривились в усмешке:

– Жаловаться, что ли, ходили?

– Сделайте им облегчение. Непосильны им стали поборы...

Титов не дал ему продолжать, перебил резко:

– Вы, сударь, наших мужиков не знаете, они побогаче ваших, алексеевских, живут. А то, что берем у них столько, сколько воле нашей угодно, на то права имеем, права дворянина, дарованные нам Богом и государями российскими.

В эту минуту в комнату вошла сама хозяйка, дородная, но легкая на ногах, а за нею появились две девки с подносами, на которых дымились горячие блюда. Титов представил супруге своего гостя. Та сделала радостное лицо, защебетала, расставляя тарелки:

– Не побрезгуйте, батюшка, кушайте на здоровье. Огурчиков попробуйте. Лучше наших огурчиков во всей округе не сыщете. В Москву возим, так там берут нарасхват. Коли попробуете, сами похвалите.

"Игумен был прав, - думал Ушаков, слушая ее певучий голос, - не надо было сюда ездить..."

Он не стал возобновлять прерванный разговор о притеснениях крестьян, понял: бесполезно, - с трудом дождался конца обеда, попрощался сдержанно и уехал.

* * *

Портрет Ушакова отец Филарет писал на холсте масляными красками. Место для работы было выбрано на берегу Мокши - тихое, защищенное с двух сторон высокими непролазными кустами. Игумен решил изобразить отставного адмирала сидящим на стуле таким образом, чтобы сбоку от него видны были зеркальная гладь Мокши и величественные строения Санаксарского монастыря. Ушаков позировал ему в адмиральском мундире, при всех своих орденах.

О своей поездке к помещику Титову Ушаков игумену рассказывать не стал, да тот его о том и не спрашивал. Казалось, что он вообще забыл историю с аксельскими крестьянами. Но однажды, работая за мольбертом, он сообщил как бы между прочим:

– А те, что к вам приходили, так и не убереглись от гнева барина своего. Титов каким-то образом выведал, кто на него жаловался, вызвал к себе и прямо против дома своего устроил им порку. Сам их кнутом порол, и, говорят, нещадно. Двоих потом на дрогах пришлось домой везти, сами уже не могли идти.