В 1812 году исполнилось пять лет, как Ушаков ушел в отставку. Когда Федор напомнил ему об этом, испекши по сему случаю праздничный пирог, он даже расстроился. Пять лет! Времени-то сколько!.. А в нем даже не успело улечься то, что обижало, мучило его в последние годы службы. Сердце ныло таким же смутным беспокойством, как и прежде. Боже, когда же наконец придет настоящий покой?..

А вроде бы и причин особых для расстройства не было. После проводов племянника он не болел более. Правда, недуги кое-когда сказывались, особенно перед непогодой - то ноги начнет мозжить, то вдруг в голове шум объявится, но ведь в старые годы все подобное испытывают.

На настроение давило совсем не это, давило что-то другое... И это "что-то" исходило от самой обстановки, в которой жил, в которой варился, варились другие люди, варилась вся великая Русь. Позабыть бы обо всем на свете, уйти бы от всех печалей... Но разве забудешь, разве уйдешь, когда все это у тебя в крови и когда ты привык начинать свой день с книг или газет: что там нового?

В газетах ничего такого расстраивающего в последнее время не появлялось. В войне с Турцией произошел наконец коренной перелом. Весной 1811 года император догадался-таки назначить в армию командующим Кутузова, и тот уже осенью того же года сумел окружить и поставить в безвыходное положение турецкую армию, заманив ее на левый берег Дуная против Рущука. Турки вынуждены были согласиться на мирные переговоры.

Однажды после обеда Ушаков собрался отдохнуть немного в постели, как вдруг заявился Федор.

– Там, батюшка, мужики к тебе.

– Какие мужики, наши, что ли?

– Да нет, аксельские.

Опять аксельские! Неужели не могут понять, что он не в силах им помочь? Уж если жаловаться, то шли бы в Темников к уездному начальству,

– Скажи им, что принять их не могу. Мое новое заступничество только умножит их беды.

– Да они не за этим, батюшка, не с жалобой. Спросить о чем-то хотят.

Ушаков согласился выйти к ним:

– Ладно, пойдем.

У подъезда его ждали те же самые мужики, которые приходили к нему раньше и надежды которых он так и не смог оправдать.

– О чем желаете спросить?

Крестьяне, отдав поклоны, загалдели:

– Общество знать желает, есть ли царев указ о вольности крестьянам аль нет?

– Сказывают, указ сей дан, да дворяне от народа его упрятали.

– О какой вольности говорите?
– спросил Ушаков.

– О той, что государю министр его расписал, который Саранским прозывается. Чтобы крестьяне сами по себе жили, а помещики сами по себе. По справедливости.

– Не знаю я, чтобы о такой вольности указ был. Я слышал о планах государственного преобразования, что государю Сперанским поданы, но чтобы государь апробацию дал сим планам - этого нет. Во всяком случае, я ничего такого не слышал.

– Может, и не слыхал, - согласились с Ушаковым мужики.
– Откуда тебе слыхать? В Петербург ты, батюшка, не ездишь, округ нас живешь. А ты, кормилец наш, разузнай, должен быть такой указ. Окромя тебя разузнать некому.

Трудно разрушить то, что в голову вобьют себе мужики. Нелегко расстаются со своими надеждами, если даже эти надежды и взлелеяны на одних только слухах.

– Я, разумеется, наведу нужные справки, - сказал Ушаков, - все, что узнаю, постараюсь сообщить вам, хотя я, повторяю, и не верю в существование такого указа.
– Он подождал, не будут ли еще какие вопросы и добавил: - На этом кончим, дети мои. Сейчас пройдите в столовую, угоститесь, чем Бог послал, да домой. Федор, - обратился он к слуге, накорми гостей.

Ушаков оделся и пешком направился в монастырь к игумену. В последнее время его почему-то стало тянуть к этому человеку. Филарет многие вещи понимал не так, как темниковские дворяне. После разговора с ним обычно становилось легче. Умел вносить в душу успокоение старый иеромонах.

Отец Филарет был в добром настроении. Его братия, ездившая на подводах по деревням собирать пожертвования на монастырь, привезла бочонок синей масляной краски, а краска такая была очень нужна: он намеревался расписать ею стены новой кладбищенской церкви.

– А у тебя, видно, опять неприятности, - сказал он Ушакову, пытливо посмотрев ему в лицо.
– Усмири душу свою, положись во всем на волю Всевышнего, и тогда наступит для тебя истинный покой.

Таких советов игумен уже давал много раз, Ушаков привык к ним и не обращал на них внимания.

– Ко мне снова приходили из Аксела крестьяне, - сообщил он.

– С жалобой?

– Нет, на этот раз было другое.

Он подробно рассказал о содержании своей беседы с крестьянами. Игумен, выслушав его, покачал головой:

– Указа, на который они надеются, конечно, не будет.

– И вы считаете сие справедливым?

– Мы служим Богу, а Бог творит на земле справедливость.

– А если точнее?

Игумен отошел к окну, стал смотреть во двор, потом, не оборачиваясь, изрек;