Изба старшого артели среди полуразвалюх была самой лучшей. Окна с настоящими стеклами, как в городе. Сам же старшой оказался с виду неказистым - низенький, рябой, с длинными узловатыми ручищами. Его застали за побелкой большой русской печи, еще недавно сложенной, не успевшей как следует обсохнуть. Увидев гостей, заулыбался белозубым ртом, поклонился:

– Пожалуйте, гости дорогие, хлеб-соль вам!

Он что-то сказал помогавшему ему в работе пареньку и, когда тот ушел, принялся мыть руки.

– Это я за хозяйкой послал, чтобы браги принесла, - сказал он про паренька.

Игумен, осматривая печь, похвалил:

– Добрая получилась. Сам сложил?

– Раньше алексеевских печников приглашали, а теперь сами научились. Русские нас, мордву, многому научили, - добавил Степан голосом, в котором слышалась наивная гордость.

Внутреннее убранство избы было таким же, как и в жилищах русских крестьян: самодельная деревянная кровать, стол, лавки по стенам, лохань возле печки, а над лоханью светец с пуком лучин. Пол дощатый, крепкий, хотя и не мытый, наверное, с самой Пасхи.

Едва Степан успел привести себя в порядок, как пришла сама хозяйка, молодая, статная, красивая. В руках она держала глиняный горшок с брагой, которую покрывала густая желтоватая пена. Она в отличие от своего хозяина не знала русского языка, сказала по-мордовски "шумбрат" и с тем словом поставила горшок на стол, потом вернулась к порогу и осталась там в ожидании, будто и не хозяйка вовсе.

Женщин-мордовок Ушаков встречал и до этого и каждый раз с интересом рассматривал их наряды, украшения. На хозяйке была цветастая шаль, повязанная не так, как у русских, а накрученная на голову на манер азиатской чалмы. Открытую шею украшало ожерелье из серебряных монет. Из таких же монеток были и серьги, а также украшения на красном переднике, надетом поверх белой холщовой рубахи до пят, с красными вышивками и блестками на подоле и рукавах. В талии рубаху подхватывал широкий тряпичный пояс, концы которого с бахромой ниспадали до самого края подола.

Степан сказал что-то жене по-мордовски, и она ушла, низко поклонившись на прощание. Кроме слова "шумбрат", гости от нее так ничего и не услышали.

– Садитесь к столу, - после ухода жены заметно оживился Степан. Бражечки выпейте. Брага у нас особая, - стал объяснять он Ушакову, которого видел у себя первый раз, - поза называется. У русских такая не получается.

Наполнив пенистым бурым напитком оловянную кружку, он подал ее игумену, но тот первым пить не стал, передал кружку Ушакову. Брага оказалась холодной, ядреной и приятной на вкус. После выпитой кружки Ушаков почувствовал, как в жилах усилился ток крови.

– Что ты, Степан, жену говорить по-русски не научишь, - выпив свое, стал внушать хозяину игумен.
– Сам вон как лопочешь, от коренного русского не отличишь, а она - ни слова.

– А куда ей?
– отвечал Степан.
– На людях все равно не бывает. Окромя деревни ей некуда, разве что в церковь... Так в церковь она вместе с народом ходит, а народ наш в русской церкви не обижают, понимаем там друг друга. Она там все понимает, "Отче наш" по-русски знает. Много русских слов знает, только говорить стесняется. А в церкви не стесняется.

– У всех у вас такие печи в избах?
– спросил Ушаков, чтобы переменить разговор.

– Многие еще по-черному топят, по старинке. И в избах у них не так, как у меня. Могу к соседу сводить, если желаете, у него все по-старому...

Отец Филарет стал торопить на пойму: время идет, а им надо еще ловли посмотреть... Ушаков перечить ему не стал. Посмотреть, как живут крестьяне - мордва, конечно же интересно, но это можно сделать и в другой раз.

От села до самого монастырского озера тащились шагом. Тяжело приходилось лошади. Была бы дорога, а то сплошная трава - не разбежишься. Иногда на пути попадались пропитанные водой низинки, и тогда лошадь совсем выбивалась из сил. Желая дать ей облегчение, кучер и Степан каждый раз спрыгивали с тележки и шли пешком.

Озеро показалось как-то неожиданно: объехали кустарник - и тут блеснуло оно перед глазами своей тихой красой. Сравнительно неширокое, оно тянулось дугой так далеко, что другой его конец был не виден, терялся где-то за кустами.

Остановились у засохшей ветлы, у подножья которой горел костер. Худой парень, без рубахи, в одних только посконных штанах, варил что-то в ведре.

– Уха?
– спросил Степан.

– Уха.

– А где рыбаки?

– Там оне, счас придут, - показал на изгиб озера парень.

В нагретом воздухе звенело от комаров. Когда ехали через пойму, их почти не было видно, а тут атаковали целыми полчищами. Ушакову пришлось наломать веток, чтобы отмахиваться, но избежать укусов было невозможно. "Удивительно, как только терпят рыболовы!" - думал он.

За изгибом озера четверо мужиков вытягивали на веревках большой бредень, пятый, в сухой одежде, стоял на берегу и подавал им советы.

– Бог в помощь, дети мои!
– приветствовал их игумен.

– Бог помочь!..
– вразнобой ответили рыболовы.