Ворота пронзительно заскрипели, жалуясь на стражников, тянущих створки в разные стороны, и во двор неторопливо въехала влекомая гнедой парой колесница.

Басилей Эврит бросил поводья одному из стражников, по-молодому спрыгнул наземь, оправляя белоснежный фарос - накидка идеально подходила к буйно-седой гриве Эвритовых волос - и махнул рукой поднявшемуся с поленницы Иолаю.

Именно в этот момент - ни секундой раньше - Иолай принял решение.

Он понимал, что пытаться незаметно выведать у Эврита Ойхаллийского что бы то ни было - все равно что воровать звезды с неба.

Иолаю, будь он хоть трижды племянник Геракла, басилей Ойхаллии всей правды не скажет.

Иолаю - не скажет.

Иолаю.

Ну что ж, Орхоменская битва в сравнении с тем маневром, который (возможно!) разговорит Эврита, покажется детским лепетом...

– Ты не на состязаниях?
– подошедший басилей удивленно-доброжелательно смотрел на молодого человека с куском баранины в руке.

– А что я там забыл?
– лениво и даже несколько грубовато поинтересовался Иолай.

Брови Эврита поползли вверх, тесня морщинистый лоб.

– Разве ты не надеешься завоевать руку моей дочери Иолы?

– Такой лучник, как я? Ни в коем случае. Если бы здесь были колесничные ристания - тогда другое дело... Нет уж, пусть мои... дядя и отец состязаются. Кстати, басилей - а почему ты сам здесь, вместо того чтобы демонстрировать женихам свою легендарную меткость?

– Уже продемонстрировал, - усмехнулся Эврит, кривя узкий рот. Теперь до самого последнего тура мне на поле делать нечего.

– Не сомневаюсь. Похоже, за четверть века - с того дня, как ты впервые приехал с сыном в Фивы, чтобы учить будущего героя - ты мало изменился.

Уже собравшийся было уйти Эврит застыл на месте; потом медленно повернулся к Иолаю, который как ни в чем ни бывало жевал баранину, отирая заливающий бороду мясной сок.

– Ты не можешь рассуждать о подобных вещах, юноша, - негромко, но с твердым нажимом на слове "юноша" произнес басилей, каменея лицом.

– Не могу, - хрустя подгорелой корочкой, согласился Иолай.
– Но рассуждаю.

– Ты полагаешь, нам есть о чем поговорить?

– Пожалуй, басилей.

– Тогда - не совершить ли нам омовение?

– В такой жаркий день? С удовольствием!
– Иолай сделал вид, что неожиданно вспомнил о хороших манерах.

Челядь исподтишка сопровождала их любопытными взглядами - таких разных людей, сурового басилея Ойхаллии и юного возничего Геракла - и только когда оба скрылись в недрах дворца, рабы и слуги, опомнившись, вернулись к прерванной работе.

9

Пар горячими струйками клубился над глазурованной глиной, и Иолай с наслаждением погрузился в воду, откинувшись спиной на гладкие керамические плитки, облицовывавшие ванну.

Банное помещение Эврита приятно удивило его - в отличие от остальных строений и покоев дворца, носивших печать если не бедности, то небрежения и запустения, здесь было чисто и уютно; и в соседней пристроечке уже суетились две семнадцатилетних девочки, при виде Иолая накинувшие на бедра льняные полотенца.

Одна из них - синеглазая худышка с забранными сзади в узел пышными светлыми волосами - усердно таскала лекифом [лекиф - черпак] воду из громадного бронзового котла на трех оканчивающихся копытцами ножках, заполняя вторую ванну и искоса поглядывая на стоявшего рядом басилея; другая же, черноволосая и полногрудая уроженка Фессалии (только плодородная Темпейская долина рождала вот таких женщин, чуть ли не с рождения предназначенных для любви и материнства), поддерживала ровный огонь в очажных углублениях под котлом.

"На Алкмену похожа", - чуть не вырвалось у Иолая, и он отвернулся, стараясь не глядеть на фессалийку - но в памяти всплывало: Тиринф, и по эстакаде в узкий проход между башнями, ведущий к крепостным воротам, сворачивает колесница со стариком и старухой.

Старик - великий критянин Радамант, закон которого некогда, словно поданный вовремя щит, прикрыл тринадцатилетних близнецов; старуха Алкмена, мать Геракла, женщина, которую покойный лавагет Амфитрион Персеид давным-давно делил с богом.

Покойный лавагет Амфитрион Персеид.

– Нравится?
– весело поинтересовался Эврит, поймав взгляд Иолая. Завидная невеста! Лаодамия, дочь Акаста...

– Акаста?
– приподнялся Иолай, ухватившись за борта ванны.
– Акаста, аргонавта, нынешнего иолкского басилея?! Разве... разве это не рабыни?!

И уже по-другому посмотрел на зардевшуюся - то ли от слов Эврита, то ли от жара очага - Лаодамию.

Некоторую грубость собственного вопроса он понял с опозданием.

– Рабыни?
– расхохотался басилей Ойхаллии, звонко хлопая себя по жилистым безволосым ляжкам.
– Знаешь ли ты, юноша, что за эту вот "рабыню" (Эврит ласково подергал худышку-синеглазку за волосы) женихи на поле стрелы мечут?! Ну что, Иола, дочь моя, - ты счастлива?