Она положила свои руки на мои. Ее губы дрожали.

— На самом деле? — снова спросила она. — На самом деле?

Она почувствовала мои руки у капюшона.

— Подожди немного, господин, — попросила она. — Позволь мне поцеловать сначала твои ноги!

Я разрешил это. Она опустила голову, капюшон рабыни свободно болтался на ней. Я почувствовал ее губы, целующие мои ноги.

— Я люблю тебя, мой горианский господин, — проговорила она. — Я люблю тебя, и я — твоя.

Затем она подняла голову со свободным капюшоном.

— Теперь сними с меня капюшон или не снимай, как пожелаешь, мой господин, — прошептала она.

Я взял капюшон двумя руками и закатал его вверх на дюйм вдоль ее лица. Теперь я мог снять его одним движением. Но пока он держался, она не могла видеть. Я посмотрел на нее.

— Я люблю тебя, и я — твоя рабыня, мой горианский господин, — прошептала она.

Я отбросил в сторону капюшон и быстро, держа ее левой рукой сзади за шею, закрыл ей рот, крепко прижав его правой рукой. Я боялся, что она может выкрикнуть мое имя и тогда будет необходимо снова наказать ее кнутом за подобную дерзость. Ее глаза поверх моей руки были безумными и недоверчивыми. Я держал ее рот плотно зажатым какое-то время, чтобы она могла собраться и успокоиться. Затем, когда ее дыхание стало ровнее, хотя все еще оставалось глубоким и быстрым, я освободил ее рот и отступил назад. Я видел в ее глазах испуг, смущение и неуверенность. Она молчала. Она не знала, что делать. Она не знала, как относиться ко мне.

Чтобы разрядить ситуацию, я пошел к стене и снял кнут с крючка.

— Ты? — спросила она. — Ты — мой горианский господин? Это ты проделал все это со мной?

— Да, — ответил я и встряхнул кистями горианского кнута для рабов.

— Сила, она была твоя? — спросила она.

— Да, — подтвердил я.

— И это ты заставил меня отдаваться тебе в качестве рабыни?

— Да.

— Я раздета, — проговорила она.

— Конечно, — подтвердил я.

Я увидел, что она хочет, отвернувшись от меня и закрывшись руками, скрыть свою наготу. Но она так не сделала. Она все еще не поняла, как должна вести себя со мной.

— Меня били кнутом, — проговорила она. — Это сделал ты?

— Да.

— Я была сильно избита, — заметила она.

— Конечно, — подтвердил я.

— Этот ошейник? — снова спросила она, трогая его.

— Он мой, — объяснил я.

— Твой?

— Да.

Я заметил, что она еще не назвала меня «господин», но я также заметил, что она осторожно воздерживалась использовать мое имя. Она была очень умной девушкой.

— Ты, конечно же, не снимешь с меня ошейник, — проговорила она.

— Нет, — подтвердил я.

— Конечно, ты понимаешь значение такого ошейника на Горе, — сказала она.

— Да.

— Я не могу сама снять его.

— Полагаю, нет, — согласился я.

— Тогда как мне освободиться от него? — спросила она.

— Никак.

— Он означает рабство! — воскликнула она.

— Да.

Она подалась назад и посмотрела на меня. Затем она засмеялась с довольно наигранным, принужденным весельем, как я подумал.

— Ну и шутка! — смеялась она. — Какая же я маленькая глупышка! На миг я подумала, что ты серьезно можешь держать меня как рабыню!

Я не потрудился ответить ей.

— Это шутка! — закричала она.

— Ты была раздета, закована в ошейник и наказана кнутом, — проговорил я. — Это кажется тебе шуткой?

— Нет, — внезапно рассердившись, сказала она, — не кажется!

— Похоже, ты возражаешь? — поинтересовался я.

— Нет, нет, — быстро произнесла она. — Конечно нет!

Я улыбнулся про себя. Насколько неуверенна она была в своем положении и состоянии. Рабыням, конечно, не дозволено возражать против того, что с ними делают. Она взглянула на меня.

— Теперь ты заставил меня говорить с тобой, как будто я — рабыня, — упрекнула она.

Я молчал.

— Твоя шутка зашла довольно далеко, — неуверенно сказала она, — теперь, пожалуйста, позволь мне встать, и сними с меня ошейник, и принеси мне мою одежду.

Я не двигался. Она оставалась на коленях.

— Ты же не можешь серьезно держать меня как рабыню, — выговорила она.

Я молчал.

— Ты не держал меня раньше как рабыню, — сказала она.

— Да, — согласился я.

— Вот видишь! — засмеялась она.