Шрифт:
Темно было во двор, черно въ сара, а передъ глазами стряпухи все тянулась жаркая пыльная дорога, ноги Михайлы и нето желтыя, нето красныя жгучки-мухи.
Солдатъ сидлъ и бурчалъ. Пли соловьи въ саду. Солдатъ ругалъ соловьевъ, жидомора-приказчика, артель, Пистона.
– Расчавкался!.. сть-то по-людски не можешь…
Ему отвчало сочное чавканье.
– Разоришься, что ль, отъ двугривеннаго? По хар вижу - есть.
– Есть у птуха нашестъ, да высоко лзть. Вотъ завтра опять пойду, нащелкаю рублишко…
– Нащелкаю! Щелкнутъ вотъ… Давай двугривенный!
– Да ты счумлъ!
– заслонился рукой Пистонъ.
– Дай! Струментъ пропью!
– А мн что - пропивай.
– Чортова плшь!
– Посоли да съшь.
Торопливо схватилъ бумажку съ рубцомъ и пошелъ въ сарай.
Солдатъ побродилъ по двору, разыскивая мотыги. Поглядлъ къ сараямъ и увидалъ стряпуху.
– Тетка Марья, да двугривенничекъ…
Стряпуха не шевельнулась. Онъ тронулъ ее за плечо.
– Чего ты?
– всполохнулась она.
– Сердце горитъ… дай двугривенничекъ до суботы…
Она заерзала на порожк и затрясла головой.
– И что ты, что ты… какiя у меня… И у Михайлы нтъ ничего… и не проси… какiя у меня…
Подобралась вся и отмахивалась.
– Мало у васъ мретъ, у чертей!
И пошелъ къ кустамъ, гд артель оставляла мотыги. Высокая тнь выступила изъ кустовъ и сказала:
– Ты, солдатъ? Поди-ка сюда…
Солдатъ узналъ голосъ Прошки.
Они вышли на дорогу, что вела изъ усадьбы къ плотин, и услись въ лопухахъ, подъ акацiями. Въ сторон Тавруевки маячилъ одинокiй огонекъ, - должно быть, у чайной лавки. Посидли молча. Солдатъ, наконецъ, сказалъ:
– Самъ все тебя искалъ. Чего зря сидть, пойдемъ куды…
Еще съ первой встречи Прошка приглянулся ему - все живой человкъ, не какъ калуцкiе. Въ воскресенье вмст гуляли въ чайной и ходили на огороды къ пололкамъ. И теперь появленiе Прошки было какъ разъ кстати.
Хоть Прошка и былъ выпивши, - это солдатъ сразу призналъ по голосу, - но лицо его было сумрачно. При блдномъ свт зари было видно, какъ Прошка подергиваетъ глазомъ и покусываетъ губы, и солдатъ ршилъ, что у Прошки что-то не совсмъ ладно. Да и сидлъ-то Прошка по особенному, опершись на кулаки и выглядывая исподлобья, точно вотъ-вотъ вскинется и ударитъ.
– Дуньку не видалъ?
– Ко мн не приходила… А чего?
– А къ кому она приходила? Что ты знаешь?
– Ну, ты руку-то не того… я, братъ, и самъ умю. Растресся!..
Солдатъ выдернулъ руку.
– Чего дрожишь-то?
– Хозяинъ когда будетъ?
– глухо спросилъ Прошка.
– А черти его знаютъ… А теб начто?
Прошка ударилъ кулакомъ въ землю.
– Въ доску положу!
– О-о! А ты, главное дло, не стсняйся. Разъ я теб прiятель… Ты меня угощалъ, я тебя навсягды угощу…
Солдатъ поглядлъ къ Тавруевк - горитъ огонекъ. Помолчали. Тутъ же, за акацiями, перещелкивались соловьи.
– Я его… Рыжаго дьявола… въ доску положу!
– повторилъ Прошка и скрипнулъ зубами.
– А-а-а…
– Ну что - а-а-а! Ты дло говори. Разъ я теб прiятель, дыкъ…
Отъ огородовъ доносило по зорьк псню.
– Пойдемъ.
Они спустились къ плотин. И здсь, въ заросляхъ лозняка, плъ соловей, раскатывался во весь вольный просторъ. Перешли плотину и выбрались на боковую тропку, къ огородамъ.
Позднее было время, но ночь была свтлая, съ двумя встрчающимися зорями въ полнеба. Четки были на нихъ изрзанныя дали, и сараи огородниковъ стояли на свтломъ неб, какъ черные короба. Отъ полевого колодца было видно, какъ блыми пятнами сновали пололки у сараевъ, - должно быть, снимали развшанныя по плетню рубахи.
– И чего канителится!..
– говорилъ солдатъ, поглядывая на огонекъ.
– Дло есть, такъ пойдемъ куды въ другое мсто…
– Стой тутъ, далеко не отходи…
Перепрыгивая по грядамъ, Прошка пошелъ къ сараямъ. Солдатъ видлъ, какъ перебгалъ онъ изъ стороны въ сторону, что-то высматривалъ, присаживался между грядъ, останавливался и слушалъ. Услыхали свистъ.
Отозвались огородныя собаки, и тонкiй двичiй голосъ окликнулъ:
– Кого еще? Спать ложимся…
И покатилось по зорьк серебряными шариками: Потеряла я коле-ецко-о, По-теряла я лю-бовь…
Хлопнули творила, и стало тихо. Уже никого не было видно у сараевъ.
Не видно было и Прошки на свтлой зар.
Солдатъ прислъ на гряду. Блыми, съежившимися къ ночи глазками смотрла на него сплошная клубника, а онъ сидлъ и отъ нечего длать выдергивалъ кустикъ за кустикомъ и швырялъ черезъ голову.