– Безъ пачпорта… безъ пачпорта… Гляди на, собачье шило!
– выхватилъ онъ изъ прорхи зеленую тетрадку.
– На вотъ! Цпляется-вьется, въ руки не дается!

И повертлъ передъ носомъ приказчика. Только почмокалъ Трофимъ.

– Да-а… про кого сказано-то: на семи сидла - восемь вывела!

– Я, братъ, и десять выведу! На вотъ, понюхай!

Тряхнулъ головой и выругался. Смялись въ артели. Пробираясь кустами, шелъ со стороны плотины Михайла съ ящичкомъ на полотенц.

Ухали пустыя подводы.

Артель сидла вокругъ большого закопченаго котла, черпала крутой кипятокъ и добавляла изъ заварки. Пили молча, жадно, всхлебывая и отдуваясь, обжигая глотки и уставясь глазами въ булькающiй котелъ, въ которомъ прыгала блая накипь. Пили, подставивъ взмокшiя головы солнцу и стряхивая щекочущiя лобъ капли пота. Пили, ни о чемъ не думая, хотя въ выкатившихся глазахъ стояла налипшая дума.

И когда выпили по пятой чашк, стали говорить. Говорили, что теперь хозяинъ вотъ-вотъ прикатитъ. А и завтра не прикатитъ - идти самимъ и требовать пачпорта и расчетъ. Трофимъ только и сказалъ:

– Навязался ты намъ, солдатъ, на шею - не стрясешь.

– Что у тебя - стряхивай. Скажи еще - слава те, тетереву, что лапки мохнатеньки! Безъ меня такъ бы и ломили за ничего.

Приказчикъ сидлъ въ сторонк, подъ бузиной, и поглядывалъ на часы.

Онъ послалъ съ возчиками записку хозяину, а самъ не пошелъ, - боясь оставить домъ безъ призору.

– Полна Расея васъ, такихъ-то!
– говорилъ солдатъ.
– Ни сало, ни мало, - лопай, что влило. А ты вотъ какъ я! Объ меня затупишься. Вонъ онъ какой обмоклый сидитъ!
– мотнулъ онъ къ приказчику.
– Что, Иванъ Иванычъ, приведешь кого на ночь?

Обернулись къ приказчику и посмялись.

Михайла сидлъ съ краю стола и выхлебывалъ щи. Сочно жевалъ и поглядывалъ на оставшiйся ломоть хлба, и широкое лицо его выражало только одно: мъ вотъ и хорошо. Длалъ горломъ, когда застревалъ слишкомъ большой кусокъ закорузлаго хлба, и тогда изгибалъ шею и наклонялся надъ чашкой. А чуть прояснвшая стряпуха совала ему подъ локоть свжiй ломоть.

– А вотъ и кто теперича за мотыжку-то да за ломокъ платить будетъ?
– вздыхалъ Мокей.
– И кто ихъ ссадилъ…

– По крылечкамъ-то кто ночуетъ?
– сказалъ солдатъ.
– Ладно, одумаю тамъ. Можетъ, и на себя приму, глядя по погод…

Трофимъ поглядлъ сурово и ничего не сказалъ. А солдатъ завалился на спину и вытянулся во весь ростъ.

– Калуцкiе!

И-эхъ, зач-эмъ мн голову разби-или,

Зачмъ мн мы-сы-ли разнесли-и?..

За-а-ч-эмъ мальчи-ши-ка я… неща-а-стный…

– Перекуси его, на! Чего ему длается… - сказалъ подошедшiй Пистонъ, выспавшiйся посл обда.
– Чай да сахаръ!

– Я еще имъ штуку угоню!
– оборвалъ солдатъ псню.
– Я еще ни откудова безъ скандаловъ не уходилъ.

– Все по шеямъ гоняли?

Загоготали въ артели.

– Глинку то бы рыть - милое дло, - вздохнулъ Лука.
– Безъ омману…

– Какъ разъ ср'oдни… Посмйся еще, лысый чортъ!..

Пистона разобралъ смхъ. Такой писклявый и непрiятный былъ смхъ этотъ, точно изъ дтской свистульки, что даже Трофимъ окрикнулъ:

– Чего верещишь-то!.. У, блажной.

– Хи-хи-хи… лтошнiй годъ… тавруевскiе съ калуцкими разодрались… хи-хи… ставной… Семенъ Семенычъ… замирилъ… хи-хи…

Пили, дочерпывая изъ котла. Досасывали кусочки сахару.

– Тц… какъ дохлятинкой-то подаетъ… Тц… Закопать бы, што ли…

– Тц… Безъ насъ закопаютъ… Тц…

Гаврюшка постучалъ подъ локоть Луку, державшаго полную чашку.

– Чайку попьешь, куды пойдешь? Гы-ы…

Расплескалось на штаны. Посмялись.

Жарко глядло на нихъ солнце. Оно любило ихъ. Оно сушило на нихъ взмокшiя отъ поту рубахи, сняло съ ихъ лицъ тонкую слабую кожицу и закалило новую, крпкую, покрывъ ее несмываемымъ бурымъ глянцемъ. Приняло ихъ въ свою заботу съ зыбкой скрипучей колыбели и пошло съ ними на вс пути и перепутья путаной жизни. Теперь оно палило ихъ въ головы и обливало потомъ, а они только поглаживали горячiя лица и запеченыя шеи, довольные, что хоть вволю попьютъ чайку и понжатся на тепл.

– Завтра-то что-то будетъ? Незадачливое какое мсто… И у Михайла рабенка взяло… Тц…

– Бываетъ и отъ мста… тц…

– Нашего-то мста… поискать!
– сказалъ пистонъ.
– Такое мсто! Вотъ въ дому одинъ нипочемъ ночевать не можетъ. Придетъ сейчасъ и душитъ…

– А-а… тц…

– Въ книгахъ записано… въ суд. Баринъ себ здсь… все это мсто бритвой - чикъ… ума ршился. И какъ мущина ежели лягетъ, то требуетъ неизбжно. Внутри у него, будто, лягушка жила, въ ноздрю втянулась въ ночное время… ну, и спутала у него мозги. Подымали потомъ чере пушку, видали доктор`a…