Московский дом в такие деньги обошелся, вовек из долгов не вылезешь, коли на воеводство не пошлют. А теперь и не пошлют, умудрился негневливого государя прогневить. И Шереметев теперь за зятя полсловечка не замолвит, тоже разозлился.

Коровы разбрелись, а бегать за ними неохота. Взял Никита Иванович рожок пастуший, заиграл. Нравилась ему нехитрая эта музыка.

И вдруг в ответ ему другой рожок, сильный, звонкий - охотничий.

– Кого это еще принесло?
– вслух сказал Никита Иванович и увидал человека, шагающего к нему через луг.

Толстоватый, мешковатый, знакомый вроде, а кто - не угадает.

Уж вблизи только разглядел - государь!

– Здорово, пастух!

– Здорово, охотник!
– Одоевский не подал вида, что узнал государя.

Государю понравилась игра, засмеялся.

Никита Одоевский кланяться, а Михаил Федорович не дает.

– В Кремле, в Кремле лоб будешь бить, а теперь делом, пастух, давай займемся. За лосем приехал. Будет лось?

– Будет, государь.

– Оно и ладно, - сел на траву.
– Поиграй-ка, складно у тебя выходит, Никита Иванович. Поиграй, пока одни…

Царь Михаил Федорович до конца жизни не избавился от страха - потерять престол. Свалилось на него царство как снег в июне, но ведь июньский снег долго не лежит. Пуще смерти самой боялся Михаил Федорович обидеть кого-то из родовитых. Обиды - дело житейское, как без них? Царь остерегался обид затаенных. Затаенная обида - это уже ползаговора. Узнал Михаил Федорович, что Никита Одоевский фыркнул, - не поленился на коня сесть.

*:

Лес был чистый, светлый. Сосны высоко унесли к небу свои лохматые гривы и не мешали свету летать вперегонки с веселыми синичками.

Но и малого ручья с топким левым берегом хватило, чтобы не пустить лес-богатырь к лугам, к большой реке. По левому берегу, а ручеек-то весь не то что перешагнуть, переступить можно, - растрепанно росли застаревшие в недоразвитости березки, осинки, черемуха.

Лося гнали из этого топкого мелколесья, чтобы утомить сильно, ибо государь сказал: “Лося буду сам бить. Глядите, не суйтесь мне под руку”.

Загонщики хорошенько помотали зверя по топи и, стеснив с двух сторон, пустили к гнилому ручью, за которым на сухом пригорке ждал своего часа Михаил Федорович.

Лось вымахнул из кустов и на мгновение замер перед ручьем, оглушенный тишиной после содома в заболоченном лесу и, видно, веруя - погоня отстала и впереди спасение. Лось опустил отяжеленную рогатой короной голову и помочился. И в тот же миг под ноги ему метнулась свора лютых собак. Лось боднул в их сторону рогами, перескочил ручей - и вот она, твердая земля. И - человек…

Человек вышел из-за дерева и обеими руками всадил ему в грудь рогатину. Всадил и второй конец рогатины - в землю, зная, что зверь ринется вперед, на врага. И зверь ринулся вперед и просадил сердце насквозь. Он умер, поднявшись на дыбы, умер и никак не мог рухнуть, потому что человек, белый от напряжения и от страшной радости убийства, держал над собой это многопудье, не смея оторвать рук от своего оружия.

Со всех сторон бежали люди, к зверю тянулись рогатины и топоры, и победитель, боясь, что его зверя ударят и оспорят этим ударом победу, отпрянул в сторону, и зверь упал наконец.

Пошатываясь, Михаил Федорович раздвинул изумленную толпу родовитейших слуг и пошел в лес, сел на пригорок, пряча руки между коленями, дрожащие, обессилевшие. Травинка, и та бы ему теперь не поддалась.

Пить хочется, и голоса нет, чтобы попросить, да и хорошо, что все вокруг лося. Дух надо перевести.

– Вот тебе и болящий!
– долетело до чутких государевых ушей ненароком оброненное кем-то из загонщиков искреннее слово.

Оно-то и порадовало государя больше других похвал и восторгов. Ради этого шепотка и вышел один на один. Болящий, говорите? Ну а кто из вас осмелится преградить дорогу рассвирепевшему лосю? А? Лицом, верно, хворый, да спина медвежья - битюжья сила. И вам невдомек, что силы этой и на донышке не осталось. Сесть сел, а вот как подняться?

Первым к Михаилу Федоровичу подошел Никита Одоевский, положил к ногам государя турецкое ружье, в позолоте, в чеканке, ложа - слоновая кость.

– Я знал, что ты, Михаил Федорович, - великий государь, но, каюсь, не ведал, что ты и великий охотник!.. Прими же мой дар как знак признания первенства и в этом древнейшем ремесле.

– Спасибо, Никита Иванович! Красиво сказал, - государь улыбался своей привычной немощной улыбкой, - И за подарок спасибо. Славное ружье. Я видел, что ты стоял подле меня, как на зверя-то я пошел… Спасибо.

“А ведь быть мне воеводой!” - ликуя, отступил от государя князь Никита.

И точно, Астрахань на кормление получил.

Глава вторая

Калфа Мехмед купил себе на базаре новый халат. Старый он снял и бросил нищим. Дело было сделано доброе, и Мехмед задумался: покупку следовало бы обмыть, но пить в одиночку скучно, и тут в толпе мелькнуло знакомое лицо.