Ахи взял свою трость и провел ею по необработанной шкуре. Шкура заблестела. Али не сдержался и воскликнул:

– О, пророк! Ахи Эврен познал это ремесло. И разве он не достоин быть опоясанным?

Быть опоясанным - это и есть быть посвященным в мастера.

То было в четверг.

И теперь был четверг.

Под самой большой чинарой на коврах сидели шейх, ахи-баба, возглавлявший цех кожевников, мастера, гости. Сидящих осеняло кожаное знамя на зеленом древке - знамя цеха.

Действом командовал джигит-баши, молодой, но почитаемый цехом мастер.

Подмастерья, ожидающие посвящения, стояли в метре друг от друга, в ряд, лицом к знамени.

Все приготовления закончены. Жуткая тишина воцарилась на одно только мгновение. Она, может, для кого-то не жуткая и не долгая, но для калфы Мехмеда свет помутился. Голова кружится без вина. На верхней губе от напряжения капельки пота. И муха тут как тут. Огромная, жирная, а пошевелиться - страшно. Ведь сделаешь что не так - и миг удачи улетит, как сон.

Поднялся шейх. Голос его звенит высоко и торжественно. Калфа Мехмед знает: шейх должен читать молитву, и он читает ее, но Мехмед не слышит ни одного слова. Шейх садится на ковер. Теперь говорит ахи-баба. И удивительно - Мехмед слышит. Слышит, но ничего не видит. В глазах - зелено, как в заросшем пруду. Ахи-баба хорошо говорит, складно:

– Да будет благословен аллах! Ахи Эврен - истинное благодеяние бога. Сколько мужей сокрытых тайн в сем мире творит ему хором молитвенные призывы! Это говорим мы - истинная община нашего пророка!

По знаку джигит-баши подмастерья поставили большой палец левой ноги на большой палец правой руки. Потом скрестили на плечах руки ладонями вниз. Это была смиренная поза дервишей.

В мастера посвящались сразу четверо. Джигит-баши по очереди опоясал Мехмеда и его товарищей шелковыми поясами, трижды обернув их стан. При этом он говорил им одно из тайных имен бога: “Тахиль”.

Мехмед помаленьку освоился, видел и слышал, хотя и не думал еще. Совершал четырехкратные поклоны не хуже других, а тут вышел от мастеров их чауш, взял его за ухо - первого - и вывел на середину. Держа за ухо больно, он обратился к ахи-баба:

– Подмастерье Мехмед просит разрешения воспринять благословение от очага старца старцев. Вы все - шейх, ахи-баба, джигит-баши, старые мастера, что скажете?

Мастера сделали вид, что тяжко задумались, а калфа Мехмед от наступившей тишины заледенел, и вовремя - ведь не примерзни к земле ноги - сбежал бы!

Ахи-баба спросил, обращаясь к мастерам:

– Искусен ли в ремесле калфа Мехмед?

Мастер Мехмеда с достоинством ответствовал:

– Да, ага! Калфа Мехмед хорошо изучил ремесло.

Рука чауша вновь вцепилась в огненное ухо Мехмеда.

За ухо подвел калфу к джигит-баши. Джигит-баши взял калфу за другое ухо и притащил к мастеру, у которого калфа учился. Нужно было целовать руки. Мехмед поцеловал. Теперь мастер привел Мехмеда за ухо к ахи-баба. Еще один поцелуй. Ахи-баба спросил мастера:

– Простил ли ты ему его прегрешения перед тобой?

– Да, ахи-баба!

– Аллах милостив! Слава ему!

И вся эта процедура была повторена трижды. Уши горели, а сердце - как мотылек. Вот он перед вами - мастер цеха кожевников, жених Элиф, почтенный и уважаемый мастер, мастер, мастер Мехмед.

Глава четвертая

ЗаНыла, завыла, затосковала пронзительная музыка войны. Над визгами флейт, над гласом труб призывных, словно это канонады, - барабаны.

От огня факелов красные фески черны, как запекшаяся кровь. Языки качающегося пламени уродуют лица.

Знамена и штандарты. Значки и бунчуки.

Оружие сегодня не сверкает. Идут те, кто будет ковать и месить победу, - идут цехи Стамбула, Анатолии и Румелии. Идут третью ночь. Три дня миновало, на исходе третья ночь.

Падишах Мурад IV перед дворцом, на своем султанском месте. Он сел на него три дня тому назад и окаменел. На его лице остались одни глаза. Щеки ввалились, дергаются брови. Веки покраснели от бессонницы, но он поглощен видением. Вот оно, его могущество, его слава, его величайшие в мире завоевания.

Сановники падали в обмороки. Засыпали и валились с ног военачальники. Человеческая буря, клокотавшая перед ними, была бесконечна, музыка надрывала сердце. А он сидел. Он ликовал.

Когда поток иссяк, светало.

Султан поднялся и долго смотрел вслед уходящему последнему цеху. Мурада ждали носилки, но он сел на коня и шагом поехал в Сераль.

Он спал трое суток. Сераль встревожился. Змея интриги, завиваясь в кольца, поползла от ушей к ушам, но Мурад проснулся. Спросил:

– Все ли готово к походу?