– Бей, отец!
– заорал Семка.

Поспешай сунул фитиль на полку с порохом.

Словно стены рухнули. Заволокло все дымом. Янычар, показавшихся в дверях, пересекло картечью надвое.

Васятка кинулся заряжать стрельнувшую пушечку.

– Васятка! Уходи же ты!

– Тятька, последнюю! Последний раз с вами!

Упал наземь, обнял отцовские сапоги.

Тарара-ра-ра-ах!
– ахнула пушка Поспешая. И снова дым.

И ни зги.

– Васятка! В дыму не заметят. И в первую же нору. Уводи всех наших дальше. Скажи, Поспешай с Семкой не выдаст. Приготовься! Бью три раза кряду! На третьем - беги!

В цитадели добивали последних защитников. Знамя Канаан-паши поднялось над разбитым куполом.

– Азов взят!
– доложили Дели Гуссейн-паше.
– Казаки ушли под землю. Бьют из нор.

В цитадели, в недрах ее, одиноко рявкала колесо-пушка Поспешая. Но янычарам удалось бросить в залу несколько гранат, и пушка умолкла.

На купол цитадели поднялся мулла. Его молитва прославляла ислам.

– Победа!
– прошептал Дели Гуссейн-паша. На его главах были слезы облегчения.

Он стоял на холме хана Бегадыра, окруженный своими полководцами.

Знамя Канаан-паши реяло над развалинами Азова.

Редко тявкали ружейные выстрелы. Казаки отгоняли от своих нор янычар, но город пал.

– О аллах!
– воскликнул Дели Гуссейн-паша, простирая руки к небу. И, словно в ответ на его молитву, из недр земли вырвался рев самого ада. Цитадель как бы приподнялась на цыпочки и в следующий миг рухнула, и в небо поднялось двенадцать черных столбов. Зеленой птичкой затрепетало над бездной знамя Канаан-паши и улетело куда-то.

– Играйте отбой!
– прошептал Дели Гуссейн-паша, сползая в изнеможении с коня.

В городе снова палили ружья и пушки. Казаки свою войну не закончили.

Чауши кинулись отзывать из города войска.

Наступила ночь, и та ночь была тихая, как смерть.

Потом было три мертвых дня. Висели холодные тучи. Бродили между развалин допущенные в Азов люди из турецкой похоронной команды.

Три дня миновало.

Ночью казаки собрались на развалинах цитадели.

– Все ли собрались?
– спросил из тьмы голос Осипа Петрова.

– Кто жив - пришел, - ответили атаману.

– Атаманы-молодцы, - сказал Осип тихо, - стояли мы с вами, покуда силы были, а ныне стоять сил больше нет… Весь запас пороха взорван, по одному заряду на ружье - все наше богатство, вся наша надежда. Коли пойдут завтра турки, многие из нас в плен попадут… Только мы не для бесславья рождены - для славы, а потому, помолясь, пойдемте все на турка и умрем все в бою.

– Атаман, а нам куда деваться, бабам и детишкам?
– то был голос Маши.
– С вами идти?

– Бабам и детишкам и сильно раненным казакам оставаться в подземельях. Сидите там, где ходы к Дону. Подступы к своим пещеркам завалите со стороны города, чтобы не нашли. Турки скоро уйдут, тогда и вы все уйдете в Черкасский городок. С вами велю быть Ивану. Он знает подземелье - сам рыл, отцу Варлааму, чтоб помолился за нас, грешных, и Порошину, у Порошина слово золотое. Пусть же он поведает о нас в сказании, чтоб ведали о нас русские люди… Эй, отец Варлаам, здесь ли ты?

– Здесь.

– Читай молитву.

– Дети мои любимые!
– воскликнул отец Варлаам.
– Сегодня ночью видение мне было. Будто сходил со стен Азов-города, с прежней высокой его стены, светлый муж, и был у него в руках огненный меч. Поразил он тем огненным мечом турецкую силу, - сказал, помолчал и запел тихонько псалмы.

Зажгли казаки малый костерок, сели вокруг, положили друг другу руки на плечи. Сидели, глядели, как живет, трепещется пламя - жизни символ. При малом этом света достали оружие, осмотрелись. Обнялись. Попросили друг у друга прощения. Пошли.

– Глядите-ко!
– удивился Георгий.
– Земля белая. Мороз.

– Скинуть кафтаны, - приказал по цепочке Осип Петров.
– В белых рубахах по снегу не так приметно.

Выползли на вершину земляной горы.

Светало.

Турок не было.

эпилог

1

Здесь было все - утонченные кушанья турецкой кухни с шафраном, миндалем и грубо-изощренная еда степняков: легкое барана, вырванное с дыхательной трубкой, через которую откачивали кровь и наполняли сливками, бараньи глаза, уши, почки с курдючным жиром, золотой конский жир и похлебка с жиром на два пальца.

Все это остыло, затвердело, потемнело, покрылось прозеленью плесени.

Пятые сутки хан Бегадыр сидел перед едой, не притронувшись ни к еде, ни к питью. Он ждал.

Уходя из-под Азова, в урочище Биребай, татары зарезали триста молодых коней и устроили пиршество. На этом пиру Бегадыра стошнило. Может, переел, а может, отравили?

Он ведь тоже отравил. Он, хан, потерявший от страха голову, по приказу евнуха Ибрагима сам подсыпал яд в еду Канаан-паши, принимая его в Гезлеве. Яд был хитрый, он убил пашу не за столом пира, а на третий день, когда Канаан-паша был в пути.