– Да, дела, – выдохнул Луиджи, и почесав голову, задумчиво добавил, – А что, если это, и в самом деле, правда. Эй, толстозадая, где ты там? Слышала?

– Не отвлекай, – донесся из туалета сердитый голос жены, – дай расслабиться.

– А, вот ты где, – укмыльнулся Луиджи, – Долго сидишь, смотри прилипнешь.

– Не бойся, не прилипну. Или ты от нетерпения уже успел наложить в штаны? – бойко парировала жена. – Тогда выхожу, не люблю вони в неположенном месте.

– Гляди ты, какая языкастая, – Луиджи даже малость развеселился. – А я говорю, если я тебе кое-что сейчас скажу, то ты точно прилипнешь.

– Валяй, – под шум сливаемой воды разрешила жена.

– Эй, не спеши, сначала послушай, может и выходить не захочешь, – пошутил Луиджи.

– Как же жди.

– Точно, – не унимался Луиджи.

– Тогда, давай, не томи, – и в туалете вновь принялись усердно орудовать бумажкой. Видно драили на совесть.

– Я, мать, пока ты там, глядел в телек и, знаешь что?

— Ну?

– Пришельцы, мать, объявились. А что, правда,

неплохо? Может и к нам в гости зайдут. Чем не подарок на Новый год? То-то прославимся! Хорошо бы прославиться, а, мать? Э, чего молчишь? Ты что, всю жизнь так и хочешь прозябать в безвестности? Тогда ты, мать, дура, упустить такой шанс.

Из туалета по прежнему не доносилось ни звука. И все-таки, что-то казалось неестественным в этом затишье. Как будто это была всего лишь временная тишь перед грядущей бурей. И точно, не успел Луиджи в очередной раз повторить свой вопрос, как львиный рык донесся из туалета и через секунду дверь с треском распахнулась, и на пороге появилась жена, судорожно сжимая побелевшими пальцами изрядный кусок туалетной бумаги. Потрясение ее было столь велико, что она даже не соизволила одеться, и теперь предстала перед мужем частично в чем мать родила. Надо отдать должное Луиджи, даже в этот ответственный миг, он не мог не восторгаться прелестями любимой женщины.

– Вот это корма! – восхищенно, помимо его воли, вырвалось у него. Жена аж взвизгнула.

– Я тебе покажу, корма, скотина безмозглая. Я сижу себе спокойно, никому не мешаю, ответственным делом занимаюсь, а он меня всякой ерундой отвлекает. Твое счастье, что я все-таки успела, а не то быть твоей роже измазанной, сам знаешь чем, – и жена, потрясая мощными ягодицами, величественно прошествовала в спальную.

Что мог на это возразить Луиджи? Каждый, как известно, руководствуется лишь собственными критериями в оценке степени важности, с досады Луиджи даже покраснел. Вот тебе и на, хотел человеку приятное сделать, и на тебе – сделал. Эх, ма, придется подлизываться, и он с грустью добавил: «Это еще куда ни шло, но как видно придется и раскошелиться, а это уже гораздо хуже». Но Луиджи был философом по натуре, а как известно, главный девиз всех философов – никогда не грустить. И поэтому, после пары стопок спиртного и трех четырек затяжек гаванской сигарой, настроение Луиджи снова улучшилось и приобрело тот праздничныи вид, который и должно иметь настроение человека в этот торжественный вечер.

Часы между тем пробили половину десятого, до полуночи оставалось еще целых два с половиной часа. Мысль Луиджи работала с лихорадочной быстротой. Так, время еще есть, надо начинать и начинать немедля. Нельзя же, в конце концов, портить вечер из-эа такой чепухи. Приняв томный и вместе с тем решительный вид, Луиджи на цыпочках отправился в спальную. Дверь оказалось запертой. Луиджи осторожно постучал.

– Вали отсюда, раздался сердитыи голос жены.

– Киска, не сердись, – робко начал Луиджи. – Прости, я был не прав.

3а дверью молчали, слышалось только злое сопенье.

– Кисуля, – продолжал Луиджи, – я заглажу свою вину. Я подарю тебе что-нибудь. – Тут Луиджи сделал паузу и прислушался. Сопенье за дверью стало, как будто, менее злым. – Я подарю тебе, я подарю.., кисуля, а чего бы ты хотела?

– Не нуждаюсь в подачках, – гордо ответили из-за двери.

Но Луиджи, несмотря на его быть может некоторую огранниченность, не был однако лишен наблюдательности. Чуткое ухо его не замедлило отметить некоторую талость в тоне жены. Вывод напрашивался сам собой. Нужно продолжать атаку, и цель будет достигнута.

Жаль, – пробормотал Луиджи, – а я хотел подарить тебе перстень с бриллиантом в целый карат.

– Дорогой, мне кажется, ты хотел сказать: в два карата, – томно проговорила жена из-за двери. – Заходи, это надо обсудить. – И дверь в спальную, наконец-то, распахнулась.

Но едва успели супруги заключить в объятия друг друга и приступить к своим основным супружеским обязанностям, как что-то лохматое и безобразное кубарем перекатилось через порог их спальни и тонюсеньким голоском истошно завопило: «Ах, вот вы как, без меня! Да за это я засажу вам обоим, и по самые уши! А тебе, жирная свинья, в первую очередь!»

От неожиданности муж и жена кончили почти одновременно.

– Что, уже? – все не унималось что-то, – да как же это так, да за это..!

Только теперь супруги окончательно пришли в себя и могли что-либо хоть как-то воспринимать. Что-то оказалось колченогим, волосатым человеч¬ком, довольно отвратительной наружности.

– Да за это, – при последнем слове человечка аж перекосило, – вас надо вообще убить.

Луиджи был мужчина неробкого десятка, в жизни он мало чего боялся, но злость, с какой была сказана эта фраза, проняла и его. И он первый раз за последние месяцы, а возможно и годы, по настоящему испугался. Человечек, между тем, медленно, но верно, подбирался все ближе к кровати, а это, судя по его словам, не сулило ничего хорошего. Собрав все свое мужество Луиджи все же сумел выдавить из себя: «Кто вы, и что вам здесь надо? И вообще, зачем вы так? Мы же вам ничего не сделали.» Человечек нахмурился.