Он ждал, молчал и смотрел, как ползут тени по вытоптанной бурой хвое.

Старик и мальчик беседовали. Несколько сотен вооруженных людей ждали, чем закончится этот разговор.

Шмель то казался уверенным, то вдруг бледнел и принимался быстро хлебать чистую воду из кружки. По расчетам Стократа, мальчишке давно пора было отойти по нужде – но тот сидел, глотал и пил, возился с порошками и флаконами и поднимался только затем, чтобы дотянуться до редкого, затерявшегося в мешке ингредиента.

Странно, думал Стократ. Я считал, что повидал все на свете – города и порты. Горы и смерчи. Пустыни и толпы. Я считал себя опытным. А теперь я беспомощен, как муха, и не знаю, чем ему помочь.

Что им сказать? Откройте глаза, посмотрите на небо? Откройте рты, скажите друг другу слово, ваши языки не затем только, чтобы вкушать? Я, Стократ, низведен здесь до уровня немой скотины…

А солнце склоняется. Близится время, назначенное князем. «Если не вернетесь через сутки, – сказал он, – мы атакуем».

– «Мой учитель умер, отведав послание. Почему он умер?»

– «Низость предваряет доблесть».

Вот так, просто, коротко, бессмысленно, сколько ни пробуй: «Сперва низость, потом доблесть». «Низость как условие доблести». И что это может значить, сучок вам в пасть?!

– «Моего учителя нельзя оживить», – сообщил он осторожно.

И получил ответ:

– «Те, кто его отравил, мертвы тоже».

Невесело. Но, по крайней мере, нельзя ошибиться с прочтением.

– «Вы грозили отравить нашу воду. Зачем?»

– «Они грозили. Воля бунтовщиков. Они хотели войны».

Шмель перевел дыхание:

«Люди… чужаки беспокоятся. Они боятся…»

Выплеснул на землю незаконченное послание. «Боятся» – так нельзя. Надо по-другому; он хлопнул в ладоши, повторяя жест старика, требуя чистый кубок; заметался, перебирая свои флаконы и порошки, вдруг растерявшись, почувствовав себя беспомощным.

Старик тем временем составил новое послание:

– «Те, кто хотел войны, были благородны в своих намерениях. Но высокий правитель погиб. Знак войны».

Я догадывался, горько подумал Шмель. Еще и высокий правитель… Кто его убил – бунтовщики?

– «Как погиб высокий правитель?»

– «Ты знаешь. Он получил отравленное послание. Мой племянник (непонятно) породить войну. Правитель умер от послания, это преступление. Война (непонятно) доблесть молодых. Мой племянник виновен в преступлении и его (непонятно) заговор».

Шмель всмотрелся в неподвижное лицо старика. Вышивка на его висках и скулах складывалась в узор со звездами, стрелами, зубчатыми колесами.

– Что он говорит? – напряженно спросил Стократ.

– Он говорит… Вроде бы у них часть народа сговорилась и убила какого-то высокого правителя, чтобы начать войну. Все этого хотели, но это было противозаконно. Поэтому другая половина назвала тех первых бунтовщиками и казнила.

– Что за высокий правитель?

– Не знаю… Сейчас…

Капельки пота бежали по спине Шмеля, догоняя одна другую, когда он торопливо составлял послание:

– «Высокий правитель был… лесовик? человек?»

Кажется, лицо старика впервые дрогнуло, когда он коснулся губами питья. Руки его задвигались еще быстрее, наполняя чашу смыслом:

– «Высокий правитель – чужак, составлявший нам послания. Разве ты не знаешь его?»

– Мастер, – прошептал Шмель. – Учитель…

Ну конечно. Для лесовиков правитель – тот, кто владеет Языком, ведь Язык – искусство высокородных. Тот, кто составляет питье от имени князя, и есть князь, это совершенно ясно всякому, кто способен отличить на вкус «войну» от «торговли»…

– Стократ! Они думают, что убили нашего правителя! Что убили князя!

– Переубеди их, – коротко велел Стократ. – Скажи им…

– Погоди! Сейчас!

Серебряные спицы колотились в воде, вспенивая питье:

«Люди в моем селении…» Не так. «Я не хочу, чтобы война…» Не так. Он закусил губу и крепко зажмурился, пытаясь представить себя лесовиком, слепым, вся жизнь – на кончике языка, вот так…

– «Те, кто хотел войны, мертвы?»

– «Да».

– «Те, кто нанес нам оскорбление, казнены?»