Заскрипела лестница, и снова покачнулся настил. Сверху посыпалась труха. Настил, сколоченный из досок и жердей, казался удивительно ненадежным; тот, что носил прохудившиеся сапоги, спускался, сопя и бранясь: он не любил ни острых сучьев, ни веревочных лестниц.

Он был не так молод, как сперва показалось Стократу: худощавый, с обветренным лицом, мрачноватый охотник из Дубравы. Первый его взгляд упал на лицо Стократа, второй, третий и четвертый – на меч:

– Ты кто, с таким-то оружием?

– Оружие как оружие. Я путник. На дорогах всякое случается. Поэтому меч.

– Этот, которого ты встретил, с кротом… не ранен был?

– Нет, целый.

Охотник шумно выдохнул:

– Опасный промысел. Они под Дубравой, знаешь, такие кроты… У нас, кто еще молодой или слишком старый, птицу бьют, птицу все-таки легче… А что на юге? Плохо? Воюют?

– Кому плохо, а кому и прибыль.

– Ты наемник?

– Нет.

– Охотник за головами?

– Говорю тебе, я бродяга.

– А зачем к нам пришел?

Стократ пожал плечами. Его собеседник посмотрел вверх, где на дощатом настиле переступал с ноги на ногу лучник в добротных сапогах.

– У него там сестра, – сказал вполголоса. – Замужем в Длинном Дне. Вот, прошлой осенью только… отдали.

Солнце опустилось, и в лесу сразу начало темнеть. Был тихий, теплый, совершенно безмятежный вечер: просыпались ночные птицы. Деревья стояли, изредка пошевеливая листьями, будто перемигиваясь. Мертвое дерево пыталось слиться с общим умиротворением, поводя парой-тройкой последних листков.

– Что там? – спросил Стократ и кивком указал вперед, куда вела дорога. – Мор?

– Да если бы… – охотник отвел глаза. – Вот…

Он сунул руку глубоко в карман куртки и вытащил мятый кусок бумаги, желтый, кое-где прорванный:

– Читать умеешь?

«В Длинный День не ходите, – написано было на желтой бумаге устоявшимся почерком образованного, давно грамотного человека. – Никого от нас не впускайте. Не стойте в тени дерева. Не жгите ночью света. Тут нам всем ко…»

Самый угол бумажки был оторван.

– Март, – послышался сверху напряженный голос. – Ты скоро там?

Собеседник Стократа молча спрятал бумажку глубоко в карман. Жестом показал: поднимайся наверх.

Стократ преодолел короткое замешательство: ему не хотелось испытывать прочность лестницы и маневрировать среди острых сучков, но другого выхода не было. Вслед за обладателем прохудившихся сапог он взобрался на мертвое дерево, взошел на настил и увидел сверху дорогу, а впереди поперек дороги – реку, довольно-таки широкую, и мост на двух каменных опорах.

На самой середине моста валялось мертвое тело. Человек в яркой, пестрой одежде был истыкан стрелами и лежал на спине, отвратительно похожий на подушечку для булавок.

– Это не мы, – глухо сказал Март. – Это другая смена.

Настил был огражден неотесанными грубыми перилами. Второй охотник, рыжеватый парень со щетиной на круглых щеках, уставился на Стократа почти в ужасе.

– Я не из Длинного Дня, – сказал Стократ в третий или четвертый раз. – Я с юга, и понятия не имею, что у вас происходит.

Рыжий не ответил.

– Смотри, – Март протянул руку на север.

Впереди, за мостом, горели огни, много огней – как будто факельное шествие остановилось в нерешительности, и сотня людей ждет чего-то, подняв факелы к небу. Чем темнее становилось в лесу, тем ярче виднелись языки пламени. Над неподвижными кронами проступало зарево.

– Они светят и днем, и ночью, – сказал Март.

– Зачем?

– Чтобы были тени. Этот, что на мосту… Я его хорошо знал, это их торговец, часто к нам ездил. В камушки еще играл хорошо… Он пошел через мост, солнце светит – и тень при нем. Наши давай ему кричать, чтобы поворачивал. А он не слушает – идет, руками машет. Старший патруля велел: стреляйте. Они и выстрелили… Жалко.

– Жалко, – согласился Стократ. – За что?

– Не понимаешь? Он шел к нам – от них. И нес свою тень.

Стократ не нашелся, что ответить.

– Ночью нам смена придет, – сказал Март, и по голосу сделалось ясно, как сильно он мечтает о смене.

– «Не стойте в тени дерева, не жгите ночью света», – медленно повторил Стократ.

– Вот именно, – тихо сказал молодой и рыжий, брат женщины, которая вышла замуж в Длинный День. – Шел бы ты отсюда, чужак. Март, зачем ты его привел?