33-й ивановской средней школе выходила лучшая в городе литературная

стенная газета, плодотворно работали литературно-творческий и

драматический кружки.

Не сразу воцарялась тишина, не вдруг кончалась «торговля»: никто из

школьных поэтов – учеников 7–10-х классов – не хотел выходить первым.

Чаще других вечер приходилось открывать Коле Майорову. Застенчивый,

по-хорошему степенный и угловатый, становился он в дверном проме из

класса в зал и, опустив глаза, глуховатым голосом объявлял название своего

нового стихотворения. Среди школьников, пробующих силы в поэтическом

слове, он пользовался всеобщим уважением: в его поэтическом хозяйстве

уже было свыше десятка тетрадей стихов. Тетради эти, с любовью

оформленные, в красочных обложках, целы до сих пор, а тогда они ходили

по рукам из класса в класс. Их читали и перечитывали. Обложки к ним

делал его одноклассник и друг Коля Шеберстов, нередко и сам

выступавший в качестве поэта и, насколько мне известно, по сей день,

будучи заметным художником-графиком, пишущий, но почему-то так и не

печатающий своих стихов.

Уже в ту пору стихи Николая Майорова были не похожи на вс то,

что читалось на вечерах, публиковалось в стенной газете. Ни в разговорах,

55

ни тем более в стихах – своих и чужих – он не переносил общих слов.

Строки его всегда отличало раздумье.

Природный ум, постоянная дружба с книгой заметно выделяли его

среди сверстников. На учебные дела, которые, кстати сказать, всегда шли

отличнейшим образом, на жизнь он смотрел по-взрослому серьзно. Это и

притягивало к нему многих, скрепляло крепкой и бескорыстной дружбой.

56

Писал он много и увлечнно. Но поэтом быть не собирался, считая,

что писателем может быть только человек по-настоящему талантливый,

такого ряда, к какому себя не причислял.

57

И когда настало время выбирать вуз, пошл на исторический

факультет. К истории он всегда относился с особым интересом и

уважением.

Будучи в Москве, он не порывал с родной школой. В стенной

«Литгазете» вс так же появлялись его , только уже не от руки написанные,

а три или четыре стиха в газетных вырезках из университетской

многотиражки, литотдел которой редактировал в ту пору «замечательный

парень Виктор Болховитинов».

Это «Часы», «В Михайловском», «Быль военная», написанные ещ до

поступления в университет, летом 1937 года.

Часы

Я не знаю, час который.

Летний день уходит в дым.

Может, нам расстаться скоро,

Может, часик посидим?

Против озера большого

У смеющейся воды

Запом с тобою снова,

Что мы оба молоды.

Не гляди в часы. Не надо.

Я часам твоим не рад.

Ниагарским водопадом

Брызги времени летят.

И подумай – кто осудит?

Прогуляем до росы.

Может, бросим и забудем

Расставанье и часы?

С ветром ночь уже шепталась,

Падал с трав кристалл росы.

Но любовь не умещалась

Ни в слова и ни в часы.

В Михайловском

Смотреть в камин. Следить, как уголь

Стал незаметно потухать.

58

И слушать, как свирепо вьюга

Стучится в ставни.

И опять

Перебирать слова, как память,

И ставить слово на ребро

И негритянскими губами

Трепать гусиное перо.

Закрыть глаза, чтоб злей и резче

Вставали в памяти твоей

Стихи, пирушки, мир и вещи,

Портреты женщин и друзей,

Цветных обоев резкий скос,

Опустошнные бутылки,

И прядь ласкаемых волос

Забытой женщины, и ссылки,

И вс, чем жизнь ещ пестра,

Как жизнь восточного гарема.

…И досидеться до утра

Над недописанной поэмой.

Быль военная