Ночь склонилася над рожью,

Колос слепо ловит тьму.

Ветер тронул мелкой дрожью

Трав зелную кошму.

Тишина котнком бродит

От реки до дальних троп.

У соседки в огороде

Дремлет ласковый укроп.

Мой товарищ курит трубку,

Говорит не торопясь.

О боях, о жаркой рубке

Начинается рассказ.

Только вот глаза прикрою,

Память снова говорит.

Под днепровскою волною

59

Не один товарищ спит.

И пройди по всем курганам –

Бой кровавый не забыт,

И курганы носят раны

От снарядов и копыт.

Мы не раз за трубкой вспомним

Быль военную годов,

Как в упор в каменоломню

К нам тянулись семь штыков.

Как прорвались мы гранатой –

Вс снесли в огонь и дым.

Даже мост спиной горбатой

Встал в испуге на дыбы.

…Мой товарищ, мой ровесник,

Мой любимый побратим,

Этой славы, этой песни

Никому не отдадим.

Кстати, о печатанье стихов. При жизни Николай Майоров напечатал

не больше 4–5 стихотворений. Напечататься, выйти в свет он никогда не

старался, считая, что настоящие стихи, если они будут, – впереди.

Требовательный к себе, он не искал лгкого успеха. А уж в ту пору

его стихи были на редкость зрелыми, крепкими, выгодно отличались от

«поэтической продукции» сверстников.

Помнится, году в 38-м в наших местах (а жили мы на окраине

Иванова) разбился самолт. Весь личный состав погиб.

На другой день на зелном Успенском кладбище состоялись

похороны. В суровом молчании на холодный горький песок первой в нашей

мальчишеской жизни братской могилы военные лтчики возложили

срезанные ударом о землю винты самолта.

А вечером Коля читал свои стихи, которые, помнится, заканчивались

строфой:

Вот если б все с такою жаждой жили,

Чтоб на могилу им взамен плиты

Их инструмент разбитый положили

И лишь потом поставили цветы…

60

Событие это оставило в его душе неизгладимый след. Чуткий и

отзывчивый к людям, он превыше всего ставил в человеке мужество и

прямоту. Тема бесстрашия, гуманизма, преданности делу навсегда осталась

для него ведущей.

Стихи о памятнике, как и многие другие, опубликованы не были.

Несмотря на дружеские советы, автор в редакцию их не отнс.

– О жизни и смерти – это очень трудно… Надо так написать, как я не

могу, – горячо доказывал он.

На традиционные встречи с бывшими воспитанниками 33-й школы в

дни зимних и летних каникул он приезжал буквально набитый стихами. К

тому времени, с 39-го года. Коля Майоров параллельно с историческим

факультетом посещал семинарские занятия в Литературном институте. У

него были две зачтные книжки, и тут и там он шл отлично.

С любовью, горячо рассказывал Коля о поэтическом семинаре Павла

Антокольского, на память читал стихи своих московских друзей.

Для нас, младших поэтов, тех, кто ещ оставался в школе, эти встречи

были настоящим праздником: ведь он видел и знал многих настоящих

живых поэтов! Разговоры завязывались горячие: об искусстве, о литературе

– и в том и в другом знания он обнаруживал основательные, удивительные

для студента. Если кто «зарывался», с полки немедленно снимался том

Лермонтова, Пушкина и ли Есенина – смотря по обстоятельствам. Время

пролетало незаметно.

* * *

Особенно плодотворными были для Майорова 39-й и 40-й годы. Он

пишет две большие поэмы – «Ваятель» и «Семья» – и множество стихов.

В записях, оставшихся от родителей, случайно сохранился небольшой

(подлинность его подтверждает В. Болховитинов) отрывок из поэмы

«Семья», поэмы о годах коллективизации: кулак Емельян – один из главных

персонажей – бежит из деревни. Несколько строк из большой картины.

На третьей полке сны запрещены.

Худой, небритый, дюже злой от хмеля,

Спал Емельян вблизи чужой жены

В сырую ночь под первое апреля.