– Пусть будет свежее.[1] Как тебе не стыдно?

Оба несколько смешались – так в новинку им было остаться наедине и свободно

общаться. Они уснули на одной подушке, а ближе у утру Марио разбудило

прикосновение губ к щеке.

– Не спишь, Везунчик?

– Жаль тратить время на сон, – прошептал Томми. – Утро совсем скоро.

Его голос, начавший уже ломаться, прозвучал высоко в темноте, и Марио, глубоко

тронутый, пробормотал:

– Когда-нибудь я прочитаю тебе это стихотворение. О Боже, Боже, день придет

столь скоро…

– Забавно. Не знал, что ты разбираешься в поэзии.

– А я не разбираюсь. Нахватался немного в свое время. Переболел в легкой

форме. Словно ветрянкой. Ты же знаешь, типичный гейский интерес. Как балет.

Марио погладил мягкую кожу склоненного над ним лица. На щеку капнуло.

– Ты плачешь? – в ужасе спросил он. – Везунчик, иди сюда, иди.

Марио сел, прижал Томми к груди и коснулся губами его затылка.

– Ну же, перестань, не хочу, чтобы ты плакал. Ты бываешь таким непрошибаемым, что я забываю, какой ты еще в сущности ребенок. Что случилось, Везунчик?

– Н-ничего. Не знаю. Мы просто… просто все время на взводе… и приходится так

осторожничать… Я на куски рассыпаюсь…

Марио продолжал укачивать его. Горло саднило.

– Слушай, парень, – сказал он, наконец, взяв Томми за подбородок. – Тебе станет

легче, если мы забросим все это… весь этот секс и снова будем просто братьями, как когда-то?

Он почувствовал, как Томми начал высвобождаться, и сжал его крепче.

– Томми, я по-прежнему тебя люблю. Я понимаю, что ты чувствуешь, но ради бога, парень, ты так вымотался, что я трясусь от страха. Ты меня пугаешь – вот такой.

Плачущий.

– Прости. Я постараюсь. Знаю, что ты ненавидишь…

– Не ненавижу. Боюсь, вот и все.

– Думаешь, я разозлюсь, не выдержу и наговорю на тебя или что? За кого ты

меня принимаешь?

Марио оборвал его крепким объятием.

– Нет, нет, я не об этом! Я знаю, что могу тебе доверять. Черт, я тебе жизнь

каждый день доверяю, разве не так? Дело не во мне, а в том, что это делает с

тобой. Я только хочу, чтобы ты был счастлив. И когда я вижу тебя таким… меня

убивает мысль, что это я во всем виноват.

– Если хочешь все забыть… – начал было Томми, но голос подвел его, и он снова

начал всхлипывать – устало и безнадежно.

– Я бы постарался держать руки при себе, если бы это помогло. Только слишком

поздно, да и чувства мои это не изменит. Я вижу только один способ: бросить

цирк. И держу пари, это было бы единственным достойным решением.

– Я бы умер, если бы ты так сделал, – ответил Томми дрожащим голосом. – И мне

нисколько не полегчает, если ты меня оставишь и будешь бегать по девкам у

меня перед носом.

– Я уже попросил прощения, – устало выдохнул Марио. – Я могу чем-нибудь

искупить вину? Везунчик, ты так замерзнешь. Иди под одеяло, я тебя согрею.

Он обнял Томми, и тот лежал рядом – тихо и неподвижно. Но тишина была

плохая, безнадежная, отчаянная – слишком похожая на полное оцепенение.

Наконец Томми заговорил:

– Думаешь, можно просто жить дальше вот так?

– А ты хочешь этого, Том?

– Ты учил меня, что есть большая разница между тем, чего мы хотим, и тем, чем

можем располагать. Прекрати выпытывать, чего я хочу. Я спрашиваю, что мы

можем.

– Что ж, сказано честно.

Он сам нарастил на мальчике эту броню – отчего же теперь так больно? Марио

пришлось помолчать, прежде чем он сумел совладать с голосом и продолжить:

– Я могу дать только одну надежду. Следующей зимой, если твои чувства не

изменятся, станет проще. Ты будешь старше. За тобой не будут так следить.

– Следующая зима кажется мне не ближе, чем следующее тысячелетие, – сказал

Томми, разглядывая светлые очертания подушки. – Как и прошлая зима. Никогда

бы не подумал, что все так получится.

– Я тоже. Пусть и хотел тебя… с первого дня, как мы начали вместе работать.

– Правда? – Томми в изумлении уставился на него.

– Разумеется. Я думал, ты знаешь. Но я понимал, что, даже если никогда не

получу тебя, мы все равно будем чем-то особенным друг для друга. Будем