Среди всего этого беспорядка, не обращая на него внимания, сидел пожилой седобородый человек. Он развалился в шатком кресле, положив ноги на стол, читал газету и прихлебывал что-то из чашки.

— Мистер Таркер? — спросил я.

— Это я. — Он опустил газету и критически посмотрел на меня поверх носков своих ботинок. — Принесли что-то чинить? — Он взглянул на сумку с камерой, которую я держал в руках. — Что у вас там? Кусок мотора?

— Боюсь, я ошибся, — сказал я. — Я искал мистера Джорджа Таркера, который владел фирмой «Перфлит Электроникс».

Он аккуратно поставил чашку на стол, а ноги на пол. Я увидел, что он выглядит старым не только от возраста, но еще и от глубокой внутренней усталости. Это было заметно по ссутуленным плечам, запавшим глазам и по царящему в мастерской вопиющему бардаку.

— Этот Джордж Таркер был мой сын, — сказал он. — Был…

— Извините… — сказал я.

— Так вам надо чего-нибудь чинить или нет?

— Нет, — сказал я. — Я хотел поговорить о Мейнарде Аллардеке.

Щеки старика втянулись, и глаза, казалось, глубже запали в тень глазниц. У него были редкие нечесаные седые волосы. На тощей старческой шее под короткой бородкой, внутри рубашки без галстука, с расстегнутым воротом, натянулись и задрожали сухожилия.

— Мне не хочется расстраивать вас… — сказал я. Не хочется, но придется. — Я снимаю фильм об ущербе, который Мейнард Аллардек причинил разным людям. Я надеялся, что вы… что ваш сын… что он сможет мне помочь. Я знаю, что это не заставит вас изменить мнение, но я… я заплачу.

Он молча смотрел мне в лицо, но, похоже, видел совсем не меня, а какую-то сцену из прошлого. И сцена эта была ужасной. Лицо его сделалось таким напряженным, что я действительно подумают, что мне не стоило сюда приезжать.

— Этот ваш фильм его погубит? — хрипло спросил старик.

— Некоторым образом, да…

— Он достоин гибели и вечного проклятия!

Я достал из сумки видеокамеру, показал старику и попросил смотреть в объектив.

— Вы расскажете, что произошло с вашим сыном?

— Расскажу.

Я установил камеру на куче хлама и включил ее. Задал несколько вопросов, и старик рассказал, в общем, все ту же знакомую историю. Мейнард с улыбкой явился на помощь во время небольшого финансового кризиса, вызванного быстрым ростом фирмы. Дал денег под небольшие проценты, а в самый критический момент потребовал вернуть долг. Фирма перешла к нему, Джордж Таркер остался ни с чем, через некоторое время Мейнард продал все, что можно было выгодно продать, а работников выбросил на улицу.

— Обаятельный был, гад, — говорил Джордж Таркер. — Рассудительный.

Доброжелательный. Всегда рад помочь. А потом раз — и все рухнуло. Фирма моего сына рухнула. Он начал свое дело, когда ему было только восемнадцать, и работал, как проклятый… а когда ему исполнилось двадцать три, фирма стала расти чересчур быстро.

Изможденное лицо смотрело прямо в камеру, и в уголках глаз стояли слезы.

— Мой Джордж… мой мальчик… мой единственный сын… он во всем винил себя. И в том, что люди остались без работы… Он запил. Он очень хорошо разбираются в электричестве… — Две слезы скатились по морщинистым щекам и исчезли в бороде. — Он обмотался проволокой… и включил ток…

Голос старика пресекся, как пресеклась когда-то жизнь его сына. Это было невыносимо. Как я жалел, что приехал! Я выключил камеру и стоял молча, не зная, как извиниться за подобное вторжение в чужую жизнь. Он стер слезы тыльной стороной руки.

— Это было два года назад, — сказал он. — Вот только-только… Он был хорошим человеком, мой сын Джордж, знаете ли. Этот Аллардек… он просто убил его.

Я предложил ему деньги — столько же, сколько дал Перрисайдам. Я положил пачку денег на стол. Он некоторое время смотрел на бумажки, потом подвинул их ко мне.

— Я не за деньги рассказывал, — сказал он. — Заберите. Я рассказывал ради Джорджа.

Я колебался.

— Забирайте, забирайте, — сказал он. — Мне не надо. И вообще, не за что. Вот заведете лодку, приходите чинить.

— Ладно, — сказал я. Он кивнул. Я забрал деньги.

— Сделайте так, чтобы этот ваш фильм был хорошим, — сказал он. — Ради Джорджа.

— Хорошо, — сказал я. Когда я уходил, он по-прежнему сидел неподвижно, с болью глядя в прошлое.

Я приехал в Аскот с теми же предосторожностями, что и накануне: оставил машину в городе и пришел на ипподром со стороны, противоположной стоянке для жокеев. Насколько я видел, на мое появление никто не обратил внимания, кроме привратников, пожелавших мне доброго утра. Я участвовал в первых пяти из шести заездов. Две лошади принцессы, две — других владельцев Уайкема, одна — тренера из Ламборна. Дасти сообщил, что у Уайкема ужасная мигрень, поэтому ему придется смотреть скачку по телевизору. Дасти сказал, что Ледника непременно покажут и что все конюхи на него поставили. Со мной Дасти, как всегда, держался уважительно, но с вызовом. Я давно понял, что отношение это строится на следующем: я, конечно, выигрываю призы для их конюшни, но мне не следует забывать, что их лошади хороши благодаря трудам конюхов. Мы с Дасти работали вместе уже десять лет, и отношения наши держались на том, что мы не могли обойтись друг без друга; друзьями же мы никогда не были и не стремились к этому. Дасти сказал, что хозяин просил меня передать принцессе и другим владельцам его извинения. Я обещал, что передам.

В первой скачке я ехал на одной из лошадей Уайкема и не занял призовых мест, во второй скачке пришел третьим на лошади тренера из Ламборна. В третьей скачке участвовал Ледник, лошадь принцессы, и, когда я вышел в паддок, принцесса с Даниэль уже ждали меня там, розовые после ленча, с блестящими глазами.

— Уайкем просил извиниться за него… — сказал я.

— Бедняга! — Принцесса верила в его мигрени не больше меня, но считала нужным делать вид, что верит. — Ну что, выиграем, чтобы облегчить его страдания?