Степанов подбежал к супруге:

– Ты понимаешь, о чём говоришь?.. Никогда!!. – Степанов задыхался от ярости: - Где он?

– Они скажут, если ты согласишься.

Не сказав больше ни слова, Степанов прошёл в свою комнату.

Ночь он провёл без сна, глядя на серую стену соседнего дома. Переломить себя было нелегко.

20

РАНЕНЫЙ

Степанов сидел на заднем сиденье БМВ. Повязка сбилась с глаз, и он мог видеть волосатый край уха водителя. Плечи усача двигались. Вяло крутя баранкой, он подмурлыкивал блатняку, лившемуся из колонок.

Песня повествовала о встрече двух зэковских эшелонов, мужского и женского, о взаимном чувстве, сломленном обстоятельствами. Женский голос добавлял романтики и надежды. Заснеженный сибирский полустанок вырисовывался посреди московских дорог. Руки влюблённых тянулись и не могли соединиться, разделённые железнодорожным полотном… Водитель положил кисти на руль сверху, и по единственной плохо сведённой наколке с именем Степанов понял: парень ещё по- настоящему не сидел.

Новогодние гирлянды поперёк улиц и на зданиях, формальные с одинаковыми шарами ёлки у магазинов и на площадях должны бы хоть на йоту подлить праздничного настроения, напрасно. Степанов желал не обновления, а избавления от одного известного человека. Не видеть бы его никогда.

Развалившийся сбоку широкомордый браток заметил сползшую повязку. Немедленно поправил. Степанов успел заметить: с Таганки свернули на Волгоградский проспект.

Степанова вывели из машины. Снег похрустывал под подошвами. Морозный воздух звенел. Далеко заполночь общий городской шум умерил оттенки, выровнялся. Будто шуршащей ватой набили уши. Степанов споткнулся о ступеньку. Подъезд. Запах кошками, собаками, человеческой нечистоплотностью.

Лифта пришлось ждать долго. Изменяя положение запястий, смещая с саднящих мест наручники, Степанов пытался определить высоту дома. Он почему-то не сомневался, что лифт спускается с самого верхнего этажа. Другое наитие – они в районе проспекта Андропова.

Скрипнула дверь. Короткий невнятный разговор. Торопливые убегающие шаги. Шлёпки стучат по пяткам в носках. Дверь закрылась. Поворот ключа.

Со Степанова сняли повязку. Он стоял и щурился, отвыкнув от прямого света. Его освободили от наручников. Он присел на трюмо в прихожей скинуть ботинки.

Лазарет блатняков. Ничего хорошего. Фатера из двух комнат. Мебель, не пышущая ни дороговизной, ни великолепием. Заштатная берлога. Две комнаты метров по пятнадцать – двадцать. В дальней на кровати с грядушками из ДСП лежал Странник. Возле – пластиковая больничная капельница с физраствором наверху. Бесцветная жидкость бежала в сгиб локтя.

Странник услышал шаги. Лёгкая судорога пробежала от носков к шее. Усач стянул с подбородка раненого мятую простыню. Степанову открылось осунувшееся бледное лицо, запавшие взъерошенные щетиной щёки. На обтянутом тонкой жёлтой кожей виске слабо и редко пульсировала одинокая голубая жилка.

Усач кашлянул:

– Шеф, я привёл, кого велел.

Синие веки не шевельнулись. Ресницы наклонились, как при сквозняке. Усач и другой, широкомордый, переглянулись.

Степанов распахнул куртку, достал пакеты с кровью. Четыре пакета вынул из сумки усач. Всё положили в ноги раненому.

– Сколько он крови потерял? – спросил Степанов.

– Я почём знаю, - отозвался усач. – Э, эскулап!.. Сколько шеф крови потерял?

Усач смотрел на соседнюю закрытую дверь. Оттуда приглушённый голос сообщил:

– Больше двух литров.

– Долго же вы вашего шефа везли! – заметил Степанов.

– Пока врача нашли, - пояснил широкомордый.

– У врача хотя бы фельдшерское образование есть?

Из соседней комнаты донёсся возмущённый возглас.

Усач подмигнул:

– Врачуха менжуется, чтобы ты его физию не засветил.

– Странный! Странный! – позвал широкомордый.

Великим усилием Странник открыл глаза. Мутная мучнистая жидкость болталась между зрачком и роговицей. Странник едва понимал, что происходит.

– Брат! – разомкнул он сухие треснутые губы.

Усач усмехнулся. Обвёл взглядом присутствующих.

– Странный, не брат он. Мусор – который кровь принёс. Отпустить?

Степанов напрягся. Просчитывал, что означает: «Отпустить?»

– Оставьте меня с ним. Идите.

Усач пожал плечами. Слово вора оставалось законом. Вслед за усачом и широкомордым в коридор проскочил из соседней комнаты маленький шустрый доктор, старательно прикрывавший от Степанова лицо ладонями.