Лене дали комсомольскую путевку, и она приехала в Антоновку. Она была угрюмая, худая, с диковатым, настороженным взглядом, говорила односложно.

В комсомольском комитете Запсиба ее встретили ласково и хотели послать на работу полегче — в столовую или в магазин. Лена отказалась:

— Не хочу никаких послаблений! Посылайте туда, куда всех посылаете!

Ее послали на раствор — дозировщицей. Оттуда она попала в знаменитую бригаду Игоря Ковалюнаса и стала одной из лучших каменщиц стройки.

В Антоновке Лена оттаяла быстро. В общежитии, куда ее послали, девушки жили дружно, коммуной. На танцы, в кино, на воскресники по строительству клуба, озеленению города ходили все вместе, одной стайкой. Вместе со всеми Лена танцевала вальсы и краковяки на танцплощадке, смотрела фильмы, пела, переживая, про девушку, которая влюбилась в приезжего моряка — и теперь «все зовут меня морячкой — неизвестно почему», и другие веселые и грустные песенки. Если задерживали подачу раствора, Игорь Ковалюнас, уходя в контору или в комсомольский комитет «ругаться», часто брал с собой на подмогу Лену, и она за словом в карман не лезла. От маленькой салаирской дикарки в ней не осталось и следа.

Она встретила Сашу, полюбила его. Сыграли веселую свадьбу. Жить бы да жить припеваючи. Но не тот характер у Лены Гуровой. По ночам она часто плакала, вспоминая сестер и братьев. Ей-то тут хорошо, а каково им в таежной кержацкой берлоге?! Ведь нельзя думать только о себе, жить только одним собственным счастьем!

И вот Лена и Саша идут в комсомольский комитет, рассказывают там о своем плане, получают грузовик, берут в помощь себе несколько друзей комсомольцев и мчатся в Салаир. Сегодня последний день школьных занятий, надо поспеть к последнему уроку, пока братика и двух сестер не увезли в тайгу. Скорей, товарищ шофер, жми на всю железку! На бешеной скорости летит грузовик. Ложатся под колеса километр за километром, остаются позади деревни, поселки, города.

В Прокопьевске машину задержал строгий постовой милиционер:

— Почему нарушаете, товарищ водитель? Почему едете по городу с недозволенной скоростью?

Комсомолец-шофер снял кепчонку.

— Потому, что промедление смерти подобно, как говорил знаменитый русский орел генералиссимус Суворов, товарищ старшина!

— Попрошу генералиссимуса Суворова и других русских орлов к правилам уличного движения не приплетать, товарищ водитель! — сказал милиционер еще строже.

На помощь водителю пришел Саша. Он толково и коротко рассказал, куда и зачем спешит комсомольский грузовик.

— Следуйте по назначению!

Строгий старшина взял под козырек.

В Салаир успели вовремя — как раз кончился последний урок. Поговорили с учителем. Тот сказал:

— Одобряю вашу идею, товарищи комсомольцы. Если ребята согласны, увозите!

Сестры — четырнадцатилетняя Зина, окончившая семь классов, и маленькая третьеклассница Таня — согласились ехать с Леной к ней в Антоновку, а братишка отказался. Сказал, потупившись:

— Отец скажет — поеду!

— Так и будешь весь век жить в тайге?

— Ну и что? Буду белок бить, отцу помогать!

Сестер Лена увезла. В комсомольском комитете для Зины и Тани достали путевки в пионерский лагерь, обещали и дальше помогать. А через день в Антоновку прикатил Гуров. Рыжебородый, в шляпе, в синей длинной рубахе и в шароварах, заправленных в сапоги с низкими голенищами, он производил тут странное впечатление. На него оборачивались: это еще что за «снежный человек»?

Часа три Гуров ходил по Антоновке из дома в дом, искал Лену и в конце концов нашел. Между отцом и дочерью произошел тяжелый разговор. На старшую из девочек — Зину — Иван Петрович махнул рукой: хочет уходить из семьи — пусть уходит! А о маленькой Тане сказал: «Не отдам!» Он привлек девчушку к себе, погладил по русой головке, поцеловал — девочка заплакала. И он тоже заплакал. Потом поднялся, взял девочку за руку и увел с собой.

Лена бросилась к своим комсомольцам. Ребята сели в автомашину и помчались к остановке автобуса на Новокузнецк. Гуров и Таня стояли там в очереди. Комсомольцы отняли Таню у Гурова. Гуров кричал и грозил ребятам милицией и судом, те называли его изувером и тунеядцем. Пошли в милицию — там сказали, что в это дело милиция вмешиваться не станет, и Гуров покинул Антоновку.

Я спрашиваю у Лены:

— А вам не жалко было отца, когда он сидел у вас в комнате и плакал?

— Конечно, жалко было! — говорит Лена, не глядя на меня. Но вот она поднимает голову, и я вижу в ее глазах все тот же яростный, непримиримый блеск. — Сам виноват! А Танечке у меня лучше будет! Я ее воспитаю, подниму. Мы с Сашей так решили. Правда, Саша?

Саша молча кивает головой.

Я прощаюсь с Леной и Сашей. На улице Витя говорит мне:

— Ну вот, теперь вы все узнали про девушку, порвавшую с семьей и бежавшую на стройку семилетки?

— Да, но теперь надо ехать в Салаир, Витя! Вы поедете со мной?

Витин рот растягивается до ушей в счастливой улыбке.

— Я так боялся, что вы не скажете этой фразы. Конечно, поеду!

Итак — в Салаир!

После долгих совещаний со старожилами, расспросов и изучения карты решено было взять в Новокузнецке такси и повторить маршрут антоновских комсомольцев, но ехать не прямо в Салаир, а в Гурьевск. Я рассчитывал, что в Гурьевском горкоме партии мне помогут добраться до Салаира, чтобы встретиться там с Иваном Петровичем Гуровым.