– Ха!
– сказал Фрэнсис от окна.
– Беспорядки, ну разумеется. Скоро они будут не только в Труро.

– Потому у меня и не было времени, чтобы купить тебе брошь, Элизабет. Мне очень жаль, возможно, я поеду туда на следующей неделе...

– Столько лет, - проговорила тетушка Агата.
– Проклятье, еще задолго до моего рождения. Я хорошо помню, как старая бабуля Тренвит рассказывала, что дедушка её мужа, Джон Тренвит, пробил первую штольню за год до своей смерти.

– И в каком году это было?
– угрюмо спросил Фрэнсис.

– Если ты спрашиваешь меня, как давно это было, я не знаю. Лучше посмотри в Библии, там все рождения и смерти Тренвитов записаны. Но это было, когда еще сидела на троне Елизавета.

Довольно нескоро смысл происходящего дошел до Верити. Утренняя встреча сразу вылетела из головы. Она же уехала из Тренвита с мыслями о решении, которое должны были принять в её отсутствие. Вернувшись обратно, она даже об этом не вспомнила.

– Неужели ты хочешь сказать...

– Потом, семьдесят или восемьдесят лет спустя, другой Джон пробил первый ствол шахты. Это было, когда бабуля Тренвит вышла замуж. Все эти годы шахта никогда не закрывалась. Еще не так давно мы черпали из нее тысячи в год. Как несправедливо, что все пошло прахом.

– Из того, что я услышала, - с внезапной проницательностью предположила Верити, - я не совсем поняла... Означает ли это всю шахту? Всё вообще?

– А как может быть иначе?
– Фрэнсис отвернулся от окна.
– Мы не можем закрывать одну часть, а другую - нет.

– Когда я росла, - продолжила рассказ тетушка Агата, - денег было столько, что ими можно было играть. Когда умер отец, мне было восемь, и я помню, сколько матушка потратила на надгробие в церкви Сола. "Не жалейте денег", - так она сказала. Слышу её голос и сейчас. "Не жалейте денег. Он умер от ран, как если бы погиб в бою. У него должно быть достойное надгробие". Ах, Верити, ты вернулась? Ты покраснела. Почему ты так покраснела? Такие новости кровь не греют. Это крах Полдарков, вот что я могу сказать, да.

– Что это означает, Фрэнсис?
– спросила Верити.
– Как это отразится на нас? Сумеем ли мы жить, как и раньше?

– Как акционеров, это нас никак не коснется, за исключением разве что того, что уничтожит надежду на улучшение ситуации и не даст нам бросать деньги на ветер. Мы не получали дивиденды уже пять лет. Добыча давала нам свыше восьмисот фунтов в год, и сейчас этих денег не будет. Вот в этом и различие.

– Тогда мы вряд ли сможем...
– произнесла Верити.

– Это будет зависеть от других наших обязательств, - раздраженно сказал Фрэнсис.
– У нас есть фермы. Мы владеем всей деревней Грамблер и половиной Сола, если плата от арендаторов вообще будет после случившегося. Но если наши кредиторы проявят снисходительность, останется крохотный доход, который сможет поддерживать существование, если его вообще стоит поддерживать.

Элизабет встала, аккуратно спустив Джеффри Чарльза на пол.

– Мы справимся, - тихо сказала она.
– Другим еще хуже, чем нам. Что-то можно спасти. Это не продлится вечно. Надо лишь какое-то время удержаться на плаву.

Фрэнсис слегка удивленно посмотрел на неё. Возможно, он почти ожидал, что она займет другую позицию, жалуясь и обвиняя его. Но в кризисе она всегда видела возможности.

– Так как же, - спросил Джеффри Чарльз, сердито взглянув на отца, - могу я сейчас пошуметь, мама? Могу я сейчас пошуметь?

– Еще нет, мой дорогой, - ответила Элизабет.

Верити пробормотала извинения и удалилась.

Она медленно поднялась по широкой лестнице и оглянулась вокруг другими глазами. Она прошла через квадратный низкий проход с прекрасными готическими окнами эпохи Тюдоров, выходящими на маленький зеленый парк с плетистыми розами, вечно не работающим фонтаном и вымощенными булыжниками дорожками. Всё вокруг дома было надежным, правильной формы, построенным красиво и на века. Она молилась, чтобы всё это никуда не делось.

У себя в комнате она избегала смотреть в зеркало, чтобы не видеть то, что заметили внимательные старые глаза тетушки Агаты.

Это окно выходило на тисовую живую изгородь и огород. Четыре года назад, полная горечи, она смотрела в этом же направлении. Здесь она находила утешение во времена всех главных потрясений своей жизни.

Она не знала, будет ли этот кризис крупным или нет. Может быть, в дальнейшем он таким и не покажется. Грамблер закрывался, что означало огромные изменения в жизни всей округи. Грамблер закрывался.

Но почему бы не быть честной с собой? Это не её кризис. Это коснулось её денег, но при ее образе жизни она всегда была далека от финансовых вопросов.

Это коснулось её близких. Да, точно; всех знакомых и любимых ею людей, не только в этом доме, но и в по всей округе. Это повлияет на хор, что она обучает, и в десять раз затруднит её помощь бедным. Еще этим утром, этим утром то были её близкие. Что же изменилось? Почему она больше не переживает за них? Почему она не так несчастна, как следовало бы? Почему? Почему? Ответ прост, хвати ей смелости его признать. Разгоряченным лицом Верити прижалась к оконному стеклу и прислушалась к биению сердца.