Женщина с подносом так и стояла перед Инчем, и Рори, вынырнув из детства, присмотрелся к ней внимательнее, – нет, он не допускал, что перед ним Джипси Гэммл, та умерла много лет назад, но общее в обеих женщинах поразило его, общее, которое не определишь, не назовешь, но видно, что оно есть.

Рори строго посмотрел на женщину:

– …Однако вернемся непосредственно к предмету, который нас интересует. Итак, мясо… – Рори показал большой палец.

Женщина принужденно улыбнулась:

– Странно вы говорите, мистер. Что-то не так?

– Так, так… – Рори с трудом сдерживал раздражение: «Отчего все так напуганы? Вот что объединяло мисе Гэммл и эту, с подносом в руках, да и сотни тысяч других, – страх! Загнанный глубоко и все же просвечивающий, как голубые прожилки на висках и запястьях у детей или людей с тонкой кожей».

Рори заказал кофе и долго грел ладони, сжимая пузатые бока чашки. Джипси Гэммл не умерла, то есть се уже нет на свете, но она еще могла бы пожить – ее зарезали, как раз через час после того, как Рори, в очередной раз купив свечи, замаливал грехи мисс Гэммл перед господом. Слишком явной виделась связь между волей господней и смертью мисс Гэммл, и часа не прошло после того, как Рори покинул церковь, а мисс Гэммл уже нашли в полуподвале, и мальчик подумал: не переусердствовал ли он, расписывая добродетели мисс Гэммл, не слишком ли увещевал бога, тот взял, да и прислушался и решил тут же прибрать женщину, раз за нее так истово хлопочет толстый мальчуган с рыжими вихрами.

С тех пор Рори больше в церковь не ходил, и, когда Тревор Экклз сообщил, что фирма займется служением высшему существу, Рори промолчал, но его улыбка не ускользнула от Тревора, и Экклз уточнил, что значит гримаса Рори. Инч ответил, что уже служил высшему существу в детстве. «И как?» – поинтересовался Экклз. «Такое впечатление, что мы не поняли друг друга или поняли слишком буквально, что одно и то же», – Рорн пожал плечами.

Инч допил кофе и не мигая глядел на дно чашки, на коричневую лужицу, напоминавшую ржавое пятно в ванной в родительской квартире; ржавое пятно, очертания которого Рори любил рассматривать, думая, что это остров, затерянный в океане; остров, где нет Хуфу и его пакетиков, где нет лавочника Лумми, где люди не стоят перед алтарем, сжимая свечи и надеясь, что трепет пламени поверх восковых головок передаст высшему существу трепет растерянных сердец и тогда всевышний умерит их отчаяние, придаст силы бороться дальше, чтобы в конце пути тихо натянуть простыню под подбородок, как это сделал умирающий отец Рори Инча, не стесняясь показать взглядом, что не понял, зачем его призза-ли в эту жизнь, зачем обязали прожить так, как он прожил, зачем теперь забирают неизвестно куда, как раз в момент, когда старший Инч вроде б приноровился жить, только-только обучившись обходить острые углы и не набивать шишек.

Скрип двери Рори услышал сразу. Он так и не выпустил чашку, но оплывшее тело с расслабленными мышцами напряглось, спина затвердела, руки Рори набрякли силой.

Он слышал шаги за спиной и видел, что женщина с подносом встревожена…

Барри Субон на людях и наедине с собой поражал различием облика, особенно менялись глаза: на людях – масленые, подернутые постоянной готовностью услужить, наедине – тусклые, будто изменившие цвет с маслинно-коричневого на пепельно-серый.

Субон перелистывал пухлыми пальцами в перстнях каталог ювелирных изделий и выслушивал по телефону доклад одной из крыс: Рори Инч находился под постоянным наблюдением, как того и требовал Тревор Экклз; крыса сообщала, что изредка теряет контакт с объектом, но без труда восстанавливает его; крыса уверяла, что пока Рори не сделал ничего такого, что бы отличалось от обычной обсушки объекта – так называли тщательное наблюдение, не ограниченное временем, когда про человека можно узнать неожиданно много.

Толстые серебряные волосы Субона, тщательно расчесанные на косой пробор, отражали лучи солнца, белизна шевелюры контрастировала с пышными черными усами и такими же, без единой сединки, густыми бровями, в облике Субона проскальзывало что-то театральное, ненастоящее.

Субон раскраснелся – доклад крысы произвел хорошее впечатление – и, чтобы укрепить себя в добром расположении духа, старался думать о приятном: самое дешевое золото попадалось в Сингапуре, таких перстней за гроши он нигде не встречал; там, проезжая по направлению к китайскому городу, Субон обнаружил магазинчик с витриной, сразу поразившей его воображение изысканностью помещенных в ней изделий; нюх не обманул Субона – лучшие перстни его коллекции он приобрел именно там. И сейчас в слова крысы Субон не вслушивался, свободно парил в воспоминаниях, не забывая время от времени подхлестнуть человека на другом конце провода бесстрастным: что еще?

Последняя страница каталога совпала с последним словом крысы. Субон опустил трубку.

Долго же ему пришлось выращивать таких «грызунов», от скольких пришлось отказаться, сколько не выдержало напряжения, сколько пыталось свалить Субона, и вот теперь в его стае осведомителей работали отменные экземпляры: сильные, скрытные, гибкие, умеющие, как и подобает настоящим крысам, приспосабливаться к любым условиям; из Сингапура Субон привез лучшим из них по золотому брелку с изображением стоящей на задних лапах крысы, не забыв сказать каждому из отмеченных, что золото досталось ему не даром.

Тревор Экклз вызвал Субона тут же по окончании разговора с крысой, и Субон в который раз предположил, что Тревор, перехватывает и прослушивает его переговоры, однако Субон давно принял правила игры, играл, не допуская ошибок, и оснований тревожиться не было. Тревор стоял на костылях посреди комнаты, свежие лотосы белели в вазах на столе, Будда в углу сиял, будто минуту назад отчищенный патентованным средством.

Серое лицо Тревора отталкивало отсутствием красок, словно его вырезали из ослиного бока или шкуры бегемота, и только челка, косо сбегавшая по лбу Тревора, придавала лицу толику привлекательности, очеловечивая и вдыхая в Тревора едва уловимый дух несерьезности, которая в любой миг могла обернуться жестокой иронией или откровенной издевкой.