– Как витражи с Кришной? Проследите, чтобы у высшего существа не получилось особенно синюшного лица, будто он застарелый сердечник. Цвет лица – штука важная.

Тревор посмотрел на Субона, и Барри вспотел. Неужели Тревор мог догадаться, что сию минуту Барри мысленно сравнил лицо Экклза с куском ослиной шкуры? Случайность, разумеется, Тревор может многое, но не читает же чужие мысли. Барри успокоился.

– Художники уже начали стеклить панно, – Субон держал руки за спиной, иногда Тревора раздражали перстни Субона, и сегодня Субон решил, что стоит держать руки за спиной.

– Что еще? – Тревор проковылял к окну и замер спиной к Субону, это у Тревора Субон научился словам – что еще? – точно копируя их отрывистость и пронзительно унижающее звучание.

– Рори Инч не делает ложных шагов.

Экклз обернулся, костыли царапнули по полу, издав почти живой писк.

– С чего вы взяли, что он должен их делать? – Тревор оглядывал Субона взглядом хищника, загнавшего жертву до изнеможения и сейчас приноравливающегося, откуда вырвать кусок посочнее.

Субон мог бы в два счета объясниться: «Раз вы настаивали на сквозной опеке Рори Инча, значит, вы уверены, что он сделает ложный шаг, вы же не ошибаетесь». Однако лесть Экклз воспринимал не всегда одинаково, и сейчас, не предполагая однозначного исхода, Субон предпочел молчание.

– Вы научились мастерски молчать, Барри! – Тревор одарил Субона улыбкой, похоже искренней, в той мере, в какой это понятие вообще могло существовать применительно к Тревору Экклзу.

Барри едва заметно поклонился. Тревор окаменел от гнева, его всегда выводили из себя безупречные манеры Субона: «Жиголо! Лощеный хлюст, перстни, походка, парящая над землей, ни спешки, ни волнения, только искры попыхивают по углам глаз».

– Представляю, как вы смотрелись в своем борделе, Барри. Халиф! Владыка мира! Не меньше. Всю молодость вы провели под солнцем, на песчаных пляжах, под пальмами, в окружении красоток, а я тут, Барри, шнырял между пакгаузами, портовыми кранами, складами, бойнями и свалками… Иногда мне кажется, что лет до двадцати я и солнца толком не видел, чаще слышал: зашло, взошло – догадывался о его беге по смене дня и ночи. Солнце! Как ни крути, соблазнительная вещица, однако есть минус – солнце расслабляет, не хочется шевелить ни руками, ни ногами, ни, что самое прискорбное, мозгами.

Субон опустил руки, нет смысла прятать перстни за спиной, все равно Тревор не в настроении, его понесло, хуже, чем есть, не будет.

Экклз тут же впился в перстни:

– Если бы я не подобрал вас, Барри, тогда… больше, чем на медное кольцо, и то в носу, вам рассчитывать не приходилось бы. – Тревор намеренно перебарщивал – проверял надежность, преданность, он знал, что готовность проглотить унижение, стерпеть нестерпимое – более или менее точное свидетельство отдаленности бунта.

– Тревор, вы устали? – Субон владел собой превосходно: ни фальши, ни подтекста – истинно дружеское участие, великодушие, и ничего более.

«Тонкая работа», – отметил Экклз, сел, пощекотал подбородок лепестками лотоса:

– Извините, Барри, заносит, иногда и сам не могу понять, откуда такая злоба. Извините… нелепо… топчу вас, самого преданного мне человека…

Субон опустился в кресло:

. – Пустяки, Тревор, вы во главе дела, и, конечно, нервы напряжены.

«Черт возьми, – изумился Экклз, – мы знаем друг друга более двух десятков лет и… вовсе не знаем друг друга, знать человека нельзя – глупости! Все равно что самонадеянно заявить: я знаю океан или я знаю горы, имея в виду все горы мира».

От негодования Экклза не осталось и следа, оно испарилось, исчезло на глазах, как влажное пятно на ткани под раскаленным утюгом; ничего и не было, оба это знали, всего лишь манера Тревора такова, не более; Тревор давно научился подавлять истинный гнев, зная, что он затуманивает разум, хуже ничего не придумаешь.

– Что касается Рори… – доверительностью Тревор полагал компенсировать Субону ущерб от недавней вспышки ярости, – не знаю… у меня нет ничего доказательного, только догадки, чутье… похоже, Рори перекалился, то есть внешне все, как и раньше, ничто не настораживает, но парень вот-вот треснет, надави чуть посильнее, и…

Субон погладил усы, перстень блеснул прямо в глаза Тревору. Экклз провел ладонью по лбу, сдвинул челку, прикрыл глаза и, так и не отрывая руки от лица, спросил:

– А что, Барри, кожа под перстнем не потеет, не горит, вы не замечаете потертости? – В интонации Тревора ни намека на издевку, любопытство совершенно невинное, но Субон знал, что вспышки ярости иногда следуют одна за другой с короткими перерывами, и поднялся, давая понять, что, если Экклзу более ничего не нужно, он предпочел бы удалиться.

Тревор отвел руку, сощурил глаза:

– Не бойтесь, Барри, я уже откипел на сегодня. Полчаса назад тут сидел один… уже десять лет, как ушел из семьи и разъезжает по свету, превознося Кришну и его учение. Не понимаю, отчего врачи не изолируют таких: в глазах безумный блеск, прозрачная кожа, развалился в сандалиях на босу ногу и шевелит пальцами, замечу – безобразными, без всякого стеснения. Я кивал сколько мог, соглашался, мы же здесь приверженцы Кришны, а визитер не закрывал рта и в конце заявил, что его опыт сразу подсказал ему, что перед ним человек, который по-настоящему заботится о своей душе. Это я, Барри! – Экклз передернул плечами. – Никогда не поверил бы, что вокруг столько идиотов.