Пикаев окинул друга оценивающим взглядом. На Албеге была телогрейка, старая шапка, на ногах — тяжелые рабочие ботинки. Наконец, Албег обратил внимание на лейтенанта, в упор смотревшего на него.

— Заур… бек! — воскликнул он так громко, что девушка вздрогнула, а все, кто стоял на трамвайной остановке, обернулись.

Друзья обнялись и так стояли с минуту, счастливые, похлопывая друг друга по плечам.

Девушку звали Тоней. Она работала с Албегом на вагоно-ремонтном заводе, и они шли со смены. Впрочем, не со смены, а просто вышли на перерыв, потому что никакие смены не выдерживались: люди надолго не отрывались от дела.

Впереди показался трамвай, и почти в то же мгновение все пространство, казалось, заполнил густой вой сирены воздушной тревоги. Албег подхватил Тоню и Заурбека под руки и побежал, увлекая их за собой.

Наверху все явственнее и явственнее слышался рокот фашистских бомбардировщиков.

Прежде чем нырнуть в темный зев бомбоубежища, Пикаев успел глянуть на небо и увидеть черные силуэты вражеских самолетов.

— Так и живем, проговорил Албег, придерживая Тоню за талию. — Думали, за сколько времени сходим в кино, а попали под бомбежку. Ну а ты, как, Заурбек, служишь?

— Служу, — неопределенно ответил Пикаев.

И в этом невольно вырвавшемся «служу» что-то показалось Заурбеку обидным для себя. Как он рвался на фронт, как не хотел оставаться служить в милиции, в тылу! Албег ничего об этом, разумеется, не знал. Он считал, наверное, что Заурбек вполне доволен своей службой.

— Я несколько раз подавал заявление в военкомат, — заговорил Албег, — но ничего не получается. Говорят, наш тыл — это тоже фронт.

— Особенно у нас на заводе, — подхватила Тоня.

— Да бьют в первую очередь по промышленным предприятиям, работающим для фронта, — подключился к разговору мужчина.

— Вчера снаряд в столовую попал, — раздался в убежище женский голос, усталый, с нотками обреченности. — Хорошо, что людей не было. Половины столовой как не бывало.

— За все ответят! — бросил тщедушный пожилой мужчина в очках, нервно вышагивавший на крохотном пятачке свободного пространства посреди убежища. Располагалось оно в подвальном помещении, лампы горели вполнакала.

— Скорее бы отбой, — нетерпеливо проговорил Албег. — Из селения никаких известий не имеешь? — внезапно спросил он у Заурбека.

— Никаких, — уронил Пикаев.

Село, откуда они были родом, находилось недалеко от Орджоникидзе, но Заурбек тем не менее не был там уже месяца два — не позволяла служба.

Наверху раздался пронзительный вой, а потом что-то ухнуло так, что в подвале дрогнул пол.

— Пятисотка, — предположил кто-то в глубине убежища, — если не больше.

— Нет, — категорически возразил мужчина, предпринявший раньше попытку включиться в разговор Заурбека и Албега. — Это взорвался на земле сбитый зенитчиками самолет.

— А может, наши истребители сбили? — крутанулся на каблучках очкарик, продолжавший вышагивать на пятачке.

— Вполне возможно, — согласился мужчина.

Заурбек присмотрелся к нему: крупное лицо с крючковатым носом, изрядно поношенное пальто, шляпа… Заурядный служащий да еще с традиционным портфелем на коленях. Наверняка, конторский работник.

Мужчина заметил взгляд лейтенанта, усмехнулся.

— Я по профессии строитель, и мне особенно больно видеть, как эти сволочи разрушают наш город, другие города, села, разрушают созданное нашим трудом. Мы-то все восстановим, когда победим, но сколько уйдет на это времени и сил.

Все вздрогнули опять, когда наверху снова что-то бухнуло.

— Много придется восстанавливать, строить заново.

— Построить-то можно, — тихо заговорила сидевшая рядом с Тоней женщина. — Только кто вернет нам загубленные жизни. И хотя женщина сказала это вполголоса, ее услышали все, потому что высказанная ею мысль жила в каждом. В подвале стало тихо. Перестал метаться даже нервный очкарик.

Наверху раздался сигнал отбоя.

Все заторопились по лестнице к выходу из убежища.

— Очень противно все-таки прятаться и бояться. Мне бы автомат или хотя бы винтовку, — добавил Албег, уже выходя из убежища. — Я бы обязательно сбил самолет, когда он пикирует. Меткость у меня есть.

Заурбек не отвечал другу, он с интересом смотрел на людей, с которыми только что пережил бомбежку. При дневном свете все они были обыкновенными.

На прощание Албег сунул Пикаеву в руку свой адрес, написанный на клочке бумаги, а Тоня робко протянула Заурбеку свою тонкую бледную ладошку с темными кружочками въевшегося в кожу мазута вокруг когтей.