—

Понятно.

Вера поставила на стол тарелки и больше ни о чем не спрашивала. Дело

в том, что Тимофей Прокопьевич, директор школы, обещал Саше побывать у

него сегодня на уроке. Побывал. Оказался пнем. И спрашивать больше было

не о чем. Разве что какие-нибудь подробности. Но Вера молчала.

—

А что понятно-то?

Сашин вопрос слегка завис. Вера обычно очень умело пользовалась

паузами.

—

Что МОЙ Прокопьич — пень.

И снова молчание.

У Веры Михайловны на уроках была отменная дисциплина. Причем едва

ли не с первых дней работы в школе. В ее возрасте — а ей было всего двадцать

четыре — это большая редкость. Не в последнюю очередь это объяснялось ее

удивительным умением делать паузы.

—

А почему пень, хоть знаешь? — Саша отложил ложку и потрогал

бороду. Он, когда нервничал, всегда ее трогал.

—

Знаю. МОЕМУ Прокопьичу не понравился твой урок. Ты кушай,

кушай... А почему, кстати, он МОЙ?

—

Так он же у тебя вообще Ушинский!

—

А-а...

—

Ну, не твой, ладно... Но пень — типичный! Если вообще не

сказать — дебил.

Вера поморщилась. За целый год совместной жизни с Сашей она никак

не могла привыкнуть к его манере выражать недовольство. Порой ее муж

только что не матерился, и Вера не могла понять — откуда это в нем. По ее

мнению, человек, выросший в учительской семье,— Сашин отец был

директором школы — обязан был выражаться более интеллигентно. Она знала

Сашу еще по университету — вместе учились на одном факультете,— но

тогда близко знакома с ним не была. На факультете у Саши была

репутация очень способного парня, и среди девчонок считалось, что кроме

учебы этого невысокого черноволосого очкарика больше ничто не интересует.

Правда, он и тогда был любителем поспорить и поругаться, но таких

любителей, особенно у историков, на факультете было полным-полно. Близко

познакомились они уже здесь, в Нелюбине, куда вместе попали по

распределению.

В Нелюбине они работали уже третий год, и все это время Саша не

ладил с директором. Сегодня директор, кажется, сильно его обидел. — Чурка с

глазами! Приперся в девятый «Б» — на последний урок. Я ему на большой

перемене напоминаю: желать, мол, изволили поприсутствовать — так милости

прошу, у меня сейчас как раз в девятом «А». Где там! «Работайте,— говорит,—

работайте, я помню...» Бонвиван прилизанный!

—

Ты спокойнее не можешь? Что ты кричишь?

—

Да я не кричу... Ему обязательно нужно на последний! А в девятых

тема — каждый день бы такие! — образование Германской империи. Там

рассказывай да рассказывай! Я вчера еще, пока план писал, покопался где мог.

Слушайте, детки, да три директора, да семь завучей! Выложился весь. Все

успел. И про Бисмарка, и про Горчакова, и про Пруссию, и про Россию... Да ты

же сама чувствуешь, какая тема! Иду к нему на разбор, сияю как медный таз...

А этот... золотарь, как всегда, с ушатом за дверью притаился; физиономия,

понятно, валенком...

—

Саша! Сколько раз я тебя просила! — Вера разозлилась.— Ну

прямо зэк какой-то! Не можешь человеческим языком — не рассказывай!

Разошелся... интеллигент потомственный.

—

Да при чем здесь интеллигент? Что я такого сказал? «Физиономия

валенком»? Нисколько не грубо! Ты весь словарь Даля перерой, а для этого...

пенька лучшего определения не подберешь. Да и не в том суть!

Саша замолчал. Он снова взял ложку и стал есть суп.

—

Конечно, не в том.— Вере вовсе не хотелось, чтобы Саша

замолчал совсем. Пусть бы рассказывал, только без этих своих слове чек.—

Конечно, не в том! Но и эти «пеньки» да «валенки» тоже, знаешь... Саша

молча ел.

—

А я знаю, что такое «ушат»,— снова заговорила Вера.— Он сказал:

«Дайте ваши поурочные планы». Точно?

—

Точно. Так и сказал. Все знаешь. Сашу не надо было долго

раскачивать.

—

Нате, говорю, ради бога, вашу бумажку! Взял. Зачитал. «А почему,