повернулся Коля к жене.

И бедная Люся, всем нутром своим чувствуя, как на ее глазах рушатся

стены и все вокруг рассыпается в прах, эта беднейшая из Люсь, бог весть

когда и от кого унаследовавшая всю неукротимость несчастных российских

баб, вне себя от обиды и горя, довершила эту вакханалию ею же затеянного

разрушения:

— Ты кончишь точно так же, как твой отец!

Тебя ждет то же самое! Только тебя —

раньше! Тот хоть войну прошел, хоть после войны на работе

надсажался, а вы в своем курятнике только жиром заплываете со всеми

вашими

Калашниковыми да бутенками... Идиоты несчастные! Слоны

толстокожие!

Таких ударов Коля не испытывал никогда. И никогда не мог подумать,

что Люся на такое способна. Тема смерти отца была запретной у них во все

времена, все пять лет, запретной не только в этом доме, но и в доме Марии.

С отцом что-то случилось после шестидесяти четырех лет. Врачи

потом говорили, что это довольно редкое заболевание психики пожилых

людей. Вначале он заболел гриппом. Болел нетяжело и недолго, но после

болезни совершенно оглох — передалось осложнение на уши. После этого он

стал всего бояться:

открытых форточек, ветра и дождя, долгой ходьбы. У него вдруг

появилось убеждение, что сохранить, уберечь себя от болезней он может

единственным способом: как можно меньше тратить сил, сохранять их в себе.

Убеждение перерастало в манию. Он перестал ходить на улицу, перестал

суетиться в домашних заботах; ходил по дому в валенках и в теплом свитере.

И никто: ни мама, ни врачи, ни Коля с Марией, не могли убедить его в

бредовости такого взгляда на вещи. Ему казалось, что все, родные и дальние,

дети и врачи, специально искушают его, доводя до болезни — Последней

болезни. Через полгода у него появилась сильнейшая одышка. Потом —

угрожающая сердечная аритмия. Как к ветерану войны к нему раз в неделю

приходил врач. Отец считал его главным своим врагом.

Коля на ослабевших ногах стоял у окна и смотрел на жену. Ему до

мельчайших подробностей, до полного ощущения того, что это происходит на

самом деле, представилось, как он ее бьет. Кулаком в лицо. Удар приходится

чуть ниже правого виска, во вздрагивающий завиток над щекой. Она не

понимает, что ее ударили, и, падая, с раскрытым ртом и остановившимся

дыханием удивленно смотрит на него... Слабея от жалости к ней и самому

себе, Коля откачнулся от подоконника и сделал движение к двери. И тут

наконец пришло расслабление. Он глубоко вздохнул и голосом, лишенным

всяких интонаций, как из старенького репродуктора-тарелки, деревянно

сказал: «М-да. Матрос ребенка не обидит». И уверенно шагнул к двери.

Нужно было выполнять данное Марии обещание.

Когда он входил в большую комнату, в кухне заплакала Люся. И почти

одновременно с ней из маленькой комнаты подал голос Алешка. Тот

развернулся во всю силу своих легких, и Коля изменил маршрут. Он прошел

дальше по коридору, в спальню, и остановился в ее дверях.

— Ты чего орешь, крокодил? — строго спросил он у Алешки.—

Потише нельзя, что ли? Переборки ведь лопнут!

Алешка мимо него побежал в кухню.

Коля вернулся в большую комнату, открыл шкаф и стал доставать

оттуда свои рубашки. Сходил в кладовку, взял чемодан. Подумал — и захватил

еще портфель. Он собирался быстро, но не лихорадочно. Ничто не летело в

чемодан как попало: вещи укладывались аккуратно и экономно. Он несколько

раз ловил себя на том, что удивляется собственному хладнокровию. Такого

поразительного состояния психики он не наблюдал в себе ни разу. Это можно

было бы назвать раздвоением, если только не еще большим «раз...»:

растроением, расчетверением, распятием... Один быстро и точно действует,

второй, как врач, следит за его состоянием, а третий смотрит на обоих и

разевает рот от удивления.

Минут через десять он заставил себя сесть на диван и

сосредоточиться: что забыл? без чего он не сможет обойтись в первое время?

Взял «дембельский» альбом из шкафа и несколько фотографий домашних, из