вдоволь умывшись при этом облегчающими слезами. «О, если б мог выразить

в звуке всю силу стр-ра-даний моих!» Как в последние дни материной

болезни, когда даже замкнувшая эти дни смерть показалась ему облегчением.

Или когда второго февраля семьдесят первого года, под Парамуширом, на их

глазах захлестнуло волной ял с рыбаками-японцами, и они выловили из воды

четверых, уже мертвых, погибших от переохлаждения за считанные минуты

до того, как к ним успели прийти на помощь.

Взреветь от тоски сейчас было самое время. И если бы на рев его

сбежались домашние, ему с лихвой хватило бы оправданий. «Марусечка,

Анюта,— сказал бы он им,— ваш брат и дядя погибает в безнадеге. Океан

безнадеги! Ни берега, ни дна! Пустите меня назад, я хочу домой!» А они ему:

«Дядечка-братишка, мы бы рады, но ты же сам все натворил! Твоя самая

красивая и умная жена лопнет со смеху, когда увидит тебя с

опущенным хвостом на своем пороге».

Так Коля лежал и расправлялся со своей тоской. Черным юмором,

матросской выдержкой и здоровой, не подорванной дурными привычками,

сердечной мышцей. «Спокойно, Ба-таев, спокойно! — пришептывал он сам

себе.— Не эмоцай. Продуй уши и береги кислород».

6

Слов не боялся Янкевич. Когда он бывал в форме, он высыпал их

горстями: легкие, тяжелые, матерщинные — в ход шли какие угодно, лишь бы

ложились в строчку.

А в форме Янкевич бывал почти всегда.

— Ты, брат Никола, в последние дни как раскисшее мороженое,—

говорил он Коле в пятницу, в обеденный перерыв. Они сидели в полупустом

зале столовой, и в радиусе трех столов вокруг них никого не было.— Как

будто тебя колотушкой по балде настучали.

— Не болтай, Семеныч,— попытался отмахнуться от него Коля.

— А я не болтаю, я факт константирую.

— Конста-тирую,— поправил его Коля.

— Да какая разница... Ты что, из дому ушел?

— С чего вы взяли? — Коля отвлекся от щей и исподлобья глянул на

Янкевича.

— Да на работу ходишь больно интересно: на Маяковского из автобуса

вылазишь, а потом со стороны Школьной — пешком. Вчера, позавчера... Мне

Калашников сказал. Ты, говорит, кореш его, может, знаешь, отчего это он

круги выписывает?

— Понятно,— спокойно сказал Коля.— С понедельника буду ходить

от Маяковского. Я у сестры живу.

— Значит, все-таки разбежались,— вздохнул Виктор Семенович.

Коля промолчал.

— Ну и как теперь? В Десногорск подашься?

— Странный вы мужик, Семеныч,— не поднимая от тарелки глаз,

негромко сказал Коля.— Ну неужели по мне не видно, что я не имею ни

малейшего желания обсуждать свои личные дела? Ни раньше не имел, ни

теперь? Ну зачем вам это, честное слово?

Видно было, что Янкевич смутился. Он негромко крякнул, как-то

неуклюже, на выдохе, и надолго замолчал.

И все-таки заговорил снова. Без особой уверенности, без напора, но

заговорил.

— А чего в пузырь-то лезть? — будто рассуждая с самим собой,

спросил он.— Чего уж сразу колючки-то выпускать... Я бы к кому другому и

соваться не стал. Напарники все же как-никак... Н-да... Я вот о тебе все думаю,

думаю — балду уже повредил. Или от жизни на своем Севере отстал, или

балда слабовата. Никак не могу тебя понять.

— Да зачем вам понимать? — удивился Коля.— Зачем вам это? Меня

что. из кунсткамеры вытащили или в витрине универмага за ножки

подвесили?

— Не горячись, Николай Николаевич. Я ведь по-дружески. Ты не

подумай, я в друзья не набиваюсь, но... не в пустыне же живем! В

одном супу-то варимся! А то ты сам по себе, я сам по себе — вообще все по

норам разбежимся. И не докричишься ни до кого, слова никому не скажешь...

У меня мозги-то примитивные, я как привык о людях думать: вот этот —

трудяга-работяга, баню любит, сто грамм по субботам; этот на даче

безвылазно пропадает, порядок любит, жену в узде держит; третий еще что-то,

— и вроде все понятно. А тебя — хоть убей, не чухаю. Да не только тебя,