– Просто скажи это – говорю я ему.

– Сказать, что?

– Независимо от того, что ты мне скажешь. Я выслушаю все. Я могу это выдержать.

– Ничего такого я не хочу сказать – говорит он мягко – Да, я, конечно, злюсь на тебя. Скорее у меня вопрос.

Я опираюсь на один локоть, чтобы его видеть, и он делает тоже - самое. В его глазах нет никакой злости, но и доброты тоже нет. Только зелень.

– Той ночью на вечеринке, ты сказала, что любишь меня. Это было правдой?

Я смотрю на него долгое время, пока он не растворяется в ночи, словно тень.

– Я не знаю – говорю я ему – Если и любила, то этого было не достаточно, чтобы заставить меня остаться.

Он кивает. Линден поднимается, очищает заднюю часть брюк и протягивает мне руку. Я позволяю ему поднять меня на ноги.

– Не уезжай завтра – просит он - Пожалуйста. Дай мне шанс, хоть что-то понять. Если я просто позволю тебе уехать, то Сесилия мне этого никогда не простит.

– Она будет в порядке – говорю я – Вы ничего мне не должны.

– Тогда подумай об этом как о предложении – говорит он – Я не хочу, чтобы Сесилия сердилась на меня.

Я колеблюсь:

– Сколько времени?

– Возможно несколько дней. Может меньше.

– Хорошо – говорю я – Несколько дней, а может и меньше.

Его губы шевелятся, мне кажется, он хочет улыбнуться, но он этого не делает. В прошлый раз, когда я видела его, в нем были слова и мысли, гнев и возбуждение. Я могла их ощущать. Но теперь они ушли. Интересно куда он их дел. Кричал ли он их в апельсиновую рощу с воображаемым прахом его мертвой жены и ребенка. Когда он открывает рот, все, что он говорит:

– Если ты остаешься, то ты должна носить свитер. Я упаковал один в твой чемодан.

Он разворачивается и идет к лимузину. Лимузин стоит в стороне.

– Все это не было ложью, Линден – говорю я, он останавливается в нескольких ярдах. Мой голос слаб, и становится тише с каждым словом.
– Не все, не все это.

Он забирается на заднее сидение, не давая признака, что верит мне.

Рид сидит за столом, наблюдает за мной, как я перекатываю яблоко из одной руки в другую. Возможно, он прав, мне необходимо поесть. Я не могу даже вспомнить, когда у меня был нормальный аппетит. Даже если бы мне подали деликатесы, я бы все равно не смогла бы их съесть. Я опускаю глаза. Я не хочу чтобы Рид видел мое поражение. Я не хочу чтобы он видел что Вон победил меня, потому что, все мои неудачи именно из-за этого человека. Разлука с братом, потеря Дженны, видеть слезы в газах Сесилии, отъезд Габриэля, если не хуже, неприязнь Линдена ко мне. Я сомневаюсь и не знаю как лучше. Я думаю, о том, что, то что Линден сказал вчера вечером, верно: это не самый лучший план.

– Ты собираешься его есть или хочешь оставить на нем отпечатки своих пальцев? – спрашивает Рид.

Я аккуратно кладу яблоко на стол и убираю руки на колени. Он наклоняет голову, наблюдая за мной. Он ест поджаренное во фритюре тушеное мясо. Запах отталкивающий; часть соуса капает ему на рубашку.

– Что ж, хорошо – говорит он – И сегодня тоже никакой еды. На чем ты держишься, скажи мне?

– Кислород – говорю я тихо.

– Ты должна чем-нибудь его приправить – говорит он мне. Это его способ вести разговор. Я думаю, он меня жалеет.

– Тогда, вопрос – говорю я.

Он кидает ложку в миску:

– Хорошо. Давай свой вопрос.

Я думаю, как получше его задать.

– Вы и Вон совершенно разные – начинаю я – И мой вопрос такой. Всегда ли было так? Вы сказали, что мама о нем не заботилась.

Рид широко улыбается.

– Он все время был тихоней. Я не имею в виду вежливость или гордость. Я говорю о том, что он все время о чем то думал.

– Он и сейчас такой – говорю я.

Я пытаюсь вообразить Вона ребенком или подростком, но у меня не получается. Все, что я могу видеть, это более молодая версия Линдена, с темными глазами вместо зеленых.

– Но он не был таким целеустремленным, пока не умер его мальчик – говорит Рид – Именно тогда, он повторно запрограммировал лифты, так, чтобы только он мог получить доступ к подвалу. – Я никогда не знал, что там происходит.

– Он раньше разрешал вам туда приезжать? – спрашиваю я, думая о том, что говорил Рид мне о Воне, то, что он не разрешает ему туда приходить.

– Я раньше жил там – говорит Рид – Когда родители умерли, они оставили тот дом нам обоим. Наш отец был архитектором, и это была старая школа-интернат, которую он отреставрировал. Вот почему это так важно. Ты наверно думаешь, такой большой дом, столько пространства. Нам достаточно для двоих. Но мы оказались друг у друга на пути. Нам не хотелось ничего менять.

– Дедушка Линдена был архитектором, – говорю я спокойно, скорее себе, чем Риду. Я очень рада, что Линден унаследовал данный ген. Это значит, что от своего отца он не взял ничего, он будет лучше, чем его отец.

– Линден взял от него намного больше – соглашается Рид – Вон ненавидит, когда я ему об этом говорю. Ему больше по душе думать, что он – это единственная семья, которая есть у мальчика. Он никогда не говорит о матери или о брате Линдена, который умер еще до того как он родился. Это одна из причин, из-за которой мы все время спорим. Мы с братом уже шли по лезвию ножа, но мне кажется, последней каплей стало, когда Линден заболел.