Боуэн дергает мои волосы, его пальцы настолько мягкие, что прилипают к прядям.

– Нет – говорю я – Никто не мог предсказать, что все обернется таким образом.

– Что я наделала Рейн? – говорит она – Привела ребенка в этот мир, потому что распорядитель Вон убедил меня, что он спасет нас. Но Боуэн так же обречен как ты и я.

Боуэн хватает ее за рубашку, и откидывает голову назад, смотря на солнечный свет совершенно беспечно. Я слышала однажды, что человек единственный вид на земле, который осознает собственную смертность, но интересно, верно ли это для младенцев. Знает ли Боуэн, что его жизнь закончится? Детство это длинный долгий путь, в котором темный лес смерти кажется невозможным.

– Кто будет заботиться о нем, когда Линден и я, умрем? – говорит Сесилия.

Я не знаю, что ей ответить. Боуэн - это дитя неудачного плана, как и все мы.

– Ты и Линден что-нибудь придумаете – говорю я – Да, все не так, как нам бы хотелось, но ничего не изменить. Ты ведь находила способ справляться со всем этим, не так ли? И с этим сможешь.

Она качает головой.

– Я ненавижу этого человека – говорит она – Он все испортил.

Что-то опасное и некрасивое мелькает в ее глазах. Лишь на миг, но после этого она задумчива и молчалива. И теперь я знаю: крылатой невесты, которую я знала когда-то, больше нет. Она была обманута, разрушена, оставлена умирать, и она никого не собирается прощать. Она будет солдатом, всем на зло.

– Даже если бы Вон на самом деле хотел нас спасти, наш брак не был бы вечным – говорю я.

Сесилия смотрит на светлые волосы Боуэна:

– Я никогда не хотела жить вечно – говорит она – Мне просто нужно достаточно времени.

– Ешьте – говорит Рид, ставя горшок с каким-то булькающим соусом, на середину стола. Сесилия смотрит на мутную серую жидкость и на кубик плавающего мяса, хмурясь.

– Чем это было в прошлой жизни? – спрашивает она.

– Голубь и полевой кролик – говорит Рид – Охотился на них сам.

– Он отличный стрелок – говорит Линден.

– Вы едите голубей? – спрашивает она садясь на свой стул, смотря с отвращением и любопытством.

– Ты можешь есть все, что тебе заблагорассудится – говорит Рид, накладывая полную ложку в ее миску.

Как и я, Сесилия придерживается рыхлых яблок, консервированных фруктов и маринованных овощей. Мы не были также храбры как Линден, который берет миску из рук Рида, говоря:

– Не так уж и плохо.

Я думаю, Сесилия хочет что-то сказать, но не говорит. Потому что это последний вечер, когда мы ужинаем все вместе. Утром я уезжаю. Я решила, сначала вернутся в Нью-Йорк, чтобы найти Габриэля. Я могу только надеяться что он с Клэр. И я скучаю по нему. Я скучаю по нему каждый раз, когда Сесилия и Линден смотрят друг на друга, или шепчутся за закрытой дверью, потому что, все это, напоминает мне что, я больше не часть всего этого. Я не должна быть здесь.

Моя жизнь как мозаика, не стоит на одном месте. Никто не разговаривает. Рид приносит свою работу на обеденный стол. Это какой-то маленький электронный прибор, он шипит и плюется искрами прямо на него. Линден ест серую жидкость медленными глотками. Я кручу своей ложкой в середине миски. Сесилия встает из-за стола и через какое-то время возвращается с радио в руках, которое ревет со статическими визгами и приглушенными голосами.

– Ты хочешь поставить это на стол? – говорит Линден.

– Ну, твой дядя ведь поставил эту… вещь – она жестами показывает на проект Рида – Я просто хочу немного музыки за ужином, только и всего.

Линден хмурится, но больше ничего не говорит. Он знает, что лучше пока не спорить с ней, после всего, что она пережила. Он терпит этот скрипучий шум. Наконец она находит станцию. Хотя музыки все равно нет. Это какой то репортаж. За долго до того как я родилась, были целые станции посвященные музыке, но не было новых песен в течении многих лет, есть только одна мелодия которая играет между новостным вещанием. Старые веселые легкомысленные песни, которые ничего не значат для меня. Сесилия любит их, хотя теперь только она их и поет.

Она двигает антенну туда-сюда до тех пор, пока голос не становится более четким.

– Может музыка заиграет чуть позже? – говорит она.

– Сомневаюсь, малыш – говорит Рид – Я слышал этого парня. Он транслирует передачи из собственного дома.

Она хмурится и тянется к ручке, но Линден говорит:

– Подожди. Ты это слышала?

– Что? – говорит она. И радио снова начинает шуметь, она прижимает фольгу, обернутую вокруг антенны.

Голоса прерываются, пытаясь добраться до нас. Сначала, когда наконец мы их слышим, они бессмысленны. Я слышу их всю свою жизнь. «Генетика», «Вирус», «Надежда», они как белый шум, как родители, которые проводили вечера, слушая подобные передачи. Я беру ложку серой жидкости, целенаправленно избегая кусочков мяса. На вкус, нормально.

– Вот – говорит Линден. Сесилия убирает руки от антенны, и шум уходит, освобождая место голосам.

Она выглядит разочарованно:

– Это – снова тот же парень.

Но Линден внимательно слушает.

– Так называемые врачи были в этом уверены в течении многих лет. – Говорит голос по радио.

Другой голос отвечает:

– Работа Эллерса развила культ последователей среди врачей и экстремистов, как после этих недавних террористических взрывов. Их исследования как все мы знаем, оборвались в результате террористического акта, который убил их, и были забыты вместе со всеми остальными исследованиями.