– Вон лгун – говорю я ей - Он тоже увез меня подальше от моей семьи. Он тот, от кого я убегала, не от Линдена. Линден никогда и никого не обидит.

– Он всегда был отстраненным – говорит Мадам – Это Вон. Всегда пытался спасти мир, и неважно, чего это стоило. Всегда верил, что найдет лекарство от вируса. – Она смотрит мимо меня, очень долгое время, а затем нерешительно, она меня спрашивает – А у Роуз были дети?

– Нет – говорю я. От этой боли я, по крайней мере, могу ее избавить.

***

Я нахожу Линдена и Сесилию около старой карусели. Линден смотрит на лошадей, которых съела коррозия.

– Она говорила мне о них – говорит он – Она рассказывала мне истории про колесо обозрения и карусели и женщин в экстравагантных платьях. Мой отец говорил ей, что их снесли. Он говорил ей, что ее родители мертвы.

Роуз рассказывала мне много вещей, но никогда не говорила о своем детстве здесь. Слишком болезненно, я полагаю. Должно быть, прошли годы, прежде чем она начала рассказывать о своем прошлом своему мужу. Сесилия кривит рот, будто боль была ее собственной. Ей невыносимо видеть его таким грустным.

– Он забрал все, что она любила – говорит Линден сквозь стиснутые зубы – Он хотел, чтобы она думала, что ничего не осталось для нее, чтобы у нее не было причин убегать.

Я касаюсь его плеча, но он отстраняется.

– Оставьте меня в покое – говорит он – Вы обе…

Сесилия хмурится:

– Линден…

– Все в порядке, Сесилия … - говорю я ей – Давай. Я покажу тебе клубничные грядки.

Она следует за мной. Смотрит через плечо на Линдена, чья спина теперь дрожит от слез, когда он остался один.

– Он должен поплакать – говорю я ей – Он найдет нас, когда будет готов.

– Роуз никогда не умрет – говорит она, слишком обескураженно, чтобы казаться горькой.

Я не видела карнавал Мадам летом. Последний раз, когда я была здесь, все было посыпано снегом. Сейчас насекомые и машины Джареда гудят в полуденный зной. Земляника живая и крупная, не сморщенная и не кашеобразная, какая была зимой. Цветы как каркасы палаток умножились в количестве и цвете. Первое поколение умеет выращивать цветы. В это время дня тихо, пока все девочки спят. Сесилия и я сидим в высокой траве. Она рвет травинку в клочья.

– Я чувствую, что могу прикоснуться, к этой женщине – говорит она – Я также чувствую умершего ребенка. Он даже не родился. Я не знаю, был это мальчик или девочка. Я скучаю по кому-то, кого на самом деле не было. Разве это не глупо?

– Это не глупо – говорю я.

Она бросает кусочки листа через плечо.

– Я знаю, что это было не правильно, пытаться родить еще одного ребенка в этот мир – говорит она. Она пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу. – Хотя, я хотела. Я бы все отдала, чтобы его вернуть.

Мне кажется, что она сейчас заплачет, но она не плачет. Она только срывает травинку и закручивает ее вокруг своего обручального кольца. Она качает головой.

– Линден больше не хочет, чтобы я об этом говорила. Он говорит, что это только заставляет меня грустить. Он говорит, что мы должны двигаться дальше.

– Мы могли бы устроить похороны – предлагаю я.

– Ты когда-нибудь видела похороны? – спрашивает она.

– Нет – говорю я. – Возможно, мне стоило сделать это для моих родителей. Но в то время это не казалось таким необходимым: мой брат и я знали, что они мертвы. Но я никогда не ощущала конца. Мне всегда казалось, что они вот-вот придут домой.

Теперь я выдергиваю травинку и рву на кусочки.

– Я не думаю, что похороны остановили бы это – говорит Сесилия – Прах, что остался после кремации Дженны? Я знаю, что вероятно он ей не принадлежит. Даже если и так, то она не стала ближе из-за этого. Я знаю, что она не вернется, но все же думаю, что так и будет. Ничто не может заставить ее исчезнуть. Мы знаем, что такое смерть, практически при рождении и пока мы живем, мы как-то странно это отрицаем.

Она права. Я ненавижу, когда кто-либо настолько молодой, может быть так близок к смерти. В конце концов, Мадам находит нас. Ее глаза покраснели, толстые слои макияжа поплыли, оставляя следы на ее щеках.

– Я договорилась с Джаредом, чтобы он отвез вас в безопасное место – говорит она.

Джаред - телохранитель, который помог Габриэлю и мне сбежать в первый раз. Она становится на колени передо мной и берет мои щеки в руки. Я застигнута врасплох, когда она наклоняется и целует меня в лоб, оставляя на нем слой помады, я ее чувствую.

– Я освобождаю тебя, мой маленький попугайчик – говорит она – Иди и насладись оставшейся жизнью.

Джаред не такой, каким я видела его в последний раз. Он почему-то не кажется настолько высоким и угрожающим. Хотя в последний раз, когда я была у Мадам, я была под воздействием наркотиков, что не понятно, как я могу вообще, что-то помнить об этом месте.