– Лекарство? – говорит Сесилия.

– От вируса – говорит он – Рейн и Роуэн одни из первых участников. Оно еще экспериментальное, но я уверен, что все пойдет как надо.

Она смотрит на меня, не понимая.

– Вы здоровы? – спрашивает она – Прямо сейчас?

– Кажется – говорю я. Возможно мой брат прав, в том что я слишком чувствительная и грустная, чтобы ценить это, потому что я не испытываю ни капли волнения. Я до сих пор не решила, верю ли я в это. Вон что-то вроде мастера на скрытые мотивы и уловки.

– Доктор Эшби трудился над ним весь прошлый год – говорит Роуэн. Он пытается помочь; я не знаю что Вон рассказал ему о моей сестре по мужу, и упоминал ли о ней вообще, но думаю что Роуэн чувствует себя виноватым перед ней. Сесилия смотрит на него как на странное существо, который, каким-то чудом, забрел в ее дом. И я предполагаю, кем он может являться для нее. Незнакомец, который выглядит, как я.

– Это слишком сложно для нашей Сесилии – говорит Вон, – Она никогда не была слишком сообразительной.

Сесилия смотрит на шоколадный торт, с разочарованием. Она ничего не ела за весь вечер. Я вижу, что у нее куча вопросов, но она боится их произнести. Она все еще находится в толще горя, где даже обещание о лечении, ничего не значат для нее. Мужа, который ласково говорил с ней, больше нет, она осталась на попечении свекра, который не делает тайны из того, что она ему противна.

– Тогда, как долго ты останешься здесь? – спрашивает она меня – Как долго?

Вон смеется, держа Боуэна близко к своему лицу.

– На данный момент проект сверхсекретный. Никто из тех, кто знает о нем, не уедут отсюда. Близнецы, скорее всего, останутся в этих стенах в течение многих лет. Возможно, всю оставшуюся жизнь.

Вон зовет нас близнецами – это как-то по-другому звучит. Может быть, даже хуже. Даже Роуэн бросает недовольный взгляд, когда Вон не смотрит.

– Что насчет Боуэна? – спрашивает Сесилия.

– А что насчет него? – спрашивает Вон. Он играет с кудрями Боуэна. У него кудри как у Линдена, но он блондин и они уже переходят в оттенок волос Сесилии. Мне кажется, он выглядит так, как и должен выглядеть ребенок. Вон, со всей его генетикой, должен думать так же. Конечно, это подпитывает его ненависть к ней.

– Он будет вылечен? – спрашивает Сесилия, словно не верит в это.

– Он еще слишком молод – говорит Вон – Это исследование закрыто для младенцев, но я уверен что оно будет столь-же эффективно, когда он немного подрастет. Не так ли, Боуэн?

Сесилия не спрашивает, что будет с ней. Она уже знает.

– Распорядитель Вон собирается меня убить – говорит Сесилия.

Она отмокала в моей ванне целый час. Я чувствую запах соли и мыла, из ванной, я лежу на кровати, любовный роман Дженны лежит на коленях. Я пытаюсь игнорировать тот факт, что так пахло мыло, когда мы собирались на вечеринку с Линденом. Я больше никогда не возьму его за руку. Я пытаюсь забыть, что он больше никогда не придет домой.

– Никто не собирается убивать тебя – говорю я.

– Ты видела, как он смотрел на Боуэна, словно хочет, чтобы он был только его?

– Вода в ванной должно быть уже остыла – говорю я.

– Я для него только, как инкубатор для внуков – говорит она – Больше он не будет пользоваться мной.

Я слышу, как вода уходит в канализацию, когда она закрывает кран. Пока она сушит волосы, я пытаюсь сосредоточиться на странной истории мужчины и женщины; они не до конца осознают, что любят друг друга. Я не уверена, разберутся ли они со временем. Когда Сесилия падает на кровать рядом со мной, она смотрит в потолок и говорит:

– Линден ничего не знал о своей матери. Она умерла при родах. Это почти тоже, что случилось со мной на второй беременности. Возможно, это могло случиться, во время первой беременности, я была слишком слаба, чтобы думать об этом. Как часто женщины умирают во время беременности в наши дни? Мне было так тяжело рожать Боуэна, и мне было так плохо после. Ты помнишь…

– Сесилия, остановись, – говорю я.

– Ты помнишь как Вон учил меня играть в шахматы во время урагана? – говорит она – Пешка – самая мелкая фигура. Он сказал мне это. Он сидел прямо передо мной, и я видела, что я была его пешкой. А теперь, я даже не знаю, кто я. Меня нет, за исключением, когда я нужна Боуэну.

Я переворачиваюсь так, что ложусь на нее сверху, зажимаю ей рот, и наклоняюсь близко к ее лицу:

– Послушай, – говорю я очень тихо – Есть определенные вещи, которые ты не должна произносить вслух в этом доме. Теперь я здесь, и не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось, так что больше ничего не говори. Поняла?

Она смотрит на меня, ее вдох тяжелый и теплый, и такое отчаянье в ее глазах, такая утрата. Но понимает ли она меня или нет, она кивает.

– Хорошо – говорю я – Давай залезай под одеяло. Нам обоим нужно поспать.