– Кажется, вы уже знакомы с профессором Дином, – сказала Латилла, помолчав и показывая на человека в халате. – Вспоминаете – Гаррисон Дин? Мы называем его Г. Д.

– Ах да! Мы встречались один раз, мимоходом.

– Насколько я понимаю, вы познакомились с моим отцом, Джорджем Дином, – сказал сверху Г. Д. Стивен кивнул.

– Да, вроде того. – Стивен улыбнулся, взбираясь по металлическим ступенькам на платформу, и спросил небрежным тоном: – Итак, Г. Д., ничего, если я попрошу вас, э-э… пояснить мне, что мы, собственно, должны здесь делать?

– Вас не проинструктировали? – Г. Д. казался искренне изумленным. – Ах да, Дейл же говорил, что график сдвинулся. Что-то насчет людей в зеленом… Да, так вот – сегодня вас ждет первый эксперимент для Организации Джорджа Дина. Ваш первый непосредственный контакт… с психономикой.

Он отступил назад, чтобы Стивен мог видеть операционный стол. Только сейчас Стивен в первый раз осознал, что конус света исходил не из какого-то источника, присоединенного к телескопу, – он выходил непосредственно из окуляра. Свет каким-то образом профильтровывался через прибор из ночного неба снаружи.

В воздухе возникло возмущение, замутнившее детали обстановки сзади, и появился Уиндерсон, улыбаясь Стивену. Это была воодушевляющая улыбка, улыбка, исполненная надежды; улыбка, говорившая: «Не разочаруй меня, ты ведь для меня как сын».

Стивен кивнул.

– Думаю, нам стоит… приступить к делу. Что бы это ни было.

Однако он не двигался с места.

– Ну и ладненько, как любил говорить кот Феликс [53] , – произнесла Латилла, крепко беря Стивена за руку. – Лучше поскорее начать. Прямо сюда.

Чувствуя оцепенение в теле, Стивен послушно тронулся к операционному столу в конусе холодного света.

Пепельная Долина

Поздний вечер. Душно так, что саднит в гортани.

Бонни Халперн сидела на ступеньке крыльца своего маленького домика в Пепельной Долине. Она совершенно не думала о мертвой девочке, лежавшей в колыбельке.

Ей, наверное, должно было казаться странным и ужасающим ее безразличие к тому, что ее маленькая дочка лежала в доме мертвая. Однако она была несколько далека оттого, чтобы чувствовать удивление.

Хорэс этим утром не пришел домой. Она пыталась сообразить, что это значило. У нее было какое-то расплывчатое ощущение, что это должно было что-то значить. Она пыталась думать о девочке. Что-то болело внутри нее, и это должно было иметь какое-то отношение к девочке – но между тем местом, где болело, и ее сознанием не было связи. Она знала, что оно было где-то там, но не могла сама почувствовать его. Словно она была разрезана на кусочки, как паззл, и кусочки не очень хорошо подходили друг к другу. Они едва-едва вообще соединялись.

На ней была только ночная сорочка на голое тело и шлепанцы. И ничего больше. В обычном состоянии она никогда бы не вышла на крыльцо в таком виде. Но сегодня это не имело значения.

В доме звонил телефон. Бонни знала, кто это: ее босс, Ларри, хотел знать, почему она не на работе, почему не обслуживает посетителей в его заведении неподалеку от Шасты. Он звонил ей с самого утра. Она слышала его голос, оставляющий сообщения на автоответчике – с каждым звонком они становились все более гневными.

Она могла бы поднять трубку и сказать ему: «Привет, Ларри, малышка Розали умерла. Умерла в девять с половиной месяцев. Вчера я любила ее, но сегодня мне наплевать на то, что она умерла среди ночи без всякой причины. Мой муж ушел. На это мне тоже наплевать. Если бы ты был здесь, я бы, наверное, избила бы тебя».

Нет, слишком много беспокойства – идти к телефону и говорить все это.

Она встала и посмотрела вокруг; ее глаза горели. Она плотно зажмурила их и потерла веки, потом посмотрела еще раз, пытаясь разглядеть улицу. Какую-то ее часть она видела, а какую-то нет. Улица была похожа на большую цветную фотографию, из которой кто-то вырезал отдельные куски. Улица выглядела разбитой, фрагментарной – и она чувствовала себя такой же, как улица.

Бонни видела маленькую обсаженную соснами боковую улочку, на которой она жила, ведущую к городской площади с парком посередине, где раньше росли ели. Вчера их все срубили. Но ведь и дома по той стороне улицы тоже вырезали – там, где должны были стоять дома, теперь было пульсирующее серое ничто. Какая-то часть улицы перед ней находилась на своем месте, а другая часть отсутствовала.

Она слышала зов. Он был слишком низкого тона, чтобы его можно было слышать, но она чувствовала его своими суставами.