Иотию, древнюю столицу прежней династии Шигек. Иотия стала бы впечатляющим примером. Вне всякого сомнения.

– Курсифра был послан нам в наказание, – продолжал Фанайял, – в качестве демона возмездия. Мы разжирели. Утратили веру в строгие обычаи предков. Вот Единый Бог и повытопил сало из наших членов, вернул в пустоши, где мы родились… – Пристальный взгляд его внушал чародею тревогу. – Я помазанник, чужеземец. Я – Избранный.

– Но судьба прихотлива. Как ты можешь быть уверен?

Фанайял рассмеялся, обнажив зубы в идеальном серпе улыбки.

– На случай ошибки у меня всегда есть Меппа. – Он обернулся к загадочному всаднику, следовавшему за ними. – Эй, Меппа? Подними свою маску.

Маловеби развернулся в седле, чтобы получше разглядеть этого человека. Меппа, подняв голые руки, стянул назад большой капюшон, скрывавший лицо. Маска, о которой говорил Фанайял, скрывала только глаза: серебристая полоса шириной в детскую ладонь шла по верхней части лица, будто слишком большая корона съехала на глаза. Она горела на солнце, вспыхивая бесчисленными линиями, прочерченными на ней: словно бегущий поперек лица поток, круг за кругом в бесконечном движении.

Откинув капюшон, Меппа сдвинул и повязку. Волосы его были белыми, как вершины Аткондраса, кожа – каштанового оттенка. А на месте глаз зияли лишь пустые, темные глазницы…

Маловеби чуть не ахнул. Как он сразу не заметил золотистый оттенок в запыленных одеждах незнакомца, ошибочно приняв изображение змеи, поднимающейся из складок к воротнику, за черный язык.

Сишаур.

– Оглянись, мой друг, – продолжил Фанайял, словно это открытие могло бы утихомирить всякие дурные предчувствия Второго Переговорщика.

Он указал на столбы дыма, поднимавшиеся в небо в нескольких местах.

– Эта земля бурлит мятежами. Все, что от меня требуется, – быстро ехать. А поскольку я еду быстро, идолопоклонники повсюду остаются в меньшинстве!

Но чародей теперь думал только об одном – о сишауре!

Как и всякие прочие школы, Мбимайю считала Водородящих вымершими и, как и все остальные школы, радовалась этому факту. Племя индара-сишаури было слишком опасным, чтобы ему позволили существовать.

Вовсе не удивительно, что у падираджи был такой талант к выживанию.

– Тогда что тебе нужно от Зеума? – быстро спросил Маловеби.

Он надеялся, что Фанайял не заметит его очевидного смятения, но лукавый блеск в глазах собеседника подтвердил то, что Второй Переговорщик и так уже знал: очень немногим удалось избежать хватки Фанайяла. Возможно, он был первым достойным противником аспект-императора.

Возможно…

– Я пока один, – ответил падираджа. – Если второй нанесет удар, к нам присоединится третий, затем четвертый… – Он широко раскинул руки, и свет заиграл на бесчисленных звеньях его нимиловой кольчуги. – И Новая Империя – вся целиком, Маловеби! – потонет в крови и лжи, на которой она выросла.

Зеумский эмиссар кивнул, словно признавая логику, если не привлекательность, аргумента собеседника. Но на самом деле все его мысли по-прежнему занимал сишаур.

Значит… пр'oклятая Вода не остановила свой бег.

Вся власть империи строится на раздорах. Триам Великий определил империю как вечное отсутствие мира. «Если твой народ воюет, – писал он, – не время от времени, по прихоти агрессоров, внешних и внутренних, а постоянно, значит, он непрерывно сосредотачивает свои интересы на других народах, и нация твоя больше не нация, но империя».

Война и империя, благодаря легендарному правителю Недалекой Древности, были просто одним и тем же явлением, рассматриваемым с различных точек зрения, единственным мерилом власти и порукой славы.

В Хошруте, на площади собраний каритусалийцев, знаменитой чудесным видом на Алые Шпили, Судьи устроили публичную порку рабыни, которую задержали за богохульство. По их мнению, ей повезло, поскольку ее могли бы обвинить в подстрекательстве к бунту, тягчайшем преступлении, и тогда бы собаки уже слизывали ее кровь с каменных плит. По неведомой причине они не учли перемены настроения толпы на площади в пользу приговоренной. Может, потому, что они были истинно верующими. Или из-за привычки к исполнению казней на месте у хошрутского позорного столба, тысячи подобий которого были рассеяны по всему Трехморью. Так или иначе, они не были готовы к натиску толпы. В мгновение ока их избили, связали и повесили на каменных желобах имперской таможни. Еще до смены стражи б'oльшая часть города, населенная преимущественно рабами и прислугой, была охвачена восстанием, а солдаты имперского гарнизона оказались втянуты в уличные бои. На протяжении нескольких следующих дней люди гибли тысячами. Восьмая часть города была сожжена до основания.

В Освенте высокопоставленный имперский сановник Хампей Сомпас был найден в своей постели с перерезанным горлом. Он оказался первой жертвой в череде многих – очень многих – политических убийств. С каждым днем все больше и больше шрайских и имперских должностных лиц, от самого мелкого собирателя податей до высших судей и податных чиновников, умирали от рук как своих телохранителей, так и группы вооруженных слуг, которые вершили мщение на улицах.

Мятежей было все больше. Селеукара горела семь дней. Аокнисс громили всего двое суток, но десятки тысяч людей погибли, настолько безжалостны были имперские репрессии. Жену и детей короля Нерсея Пройаса в целях безопасности отправили в Аттремп.