«Вот, – подумал Келмомас, как всегда. – Отсюда я бы никуда не желал уходить!»

Он вообразил, как Эсменет заключит его в объятия и закружится по комнате. Мать, которая черпает силы в том, что должна быть стойкой ради прекрасного сына. Мать, находящая успокоение в любви своего красавца. Она всегда прижимала его к себе, когда была напугана и буквально источала страх. Но вместо этого мать резко повернула его к себе и влепила тяжелую пощечину.

– Никогда так не говори!

Волна смертельной обиды и ярости затопила все его существо. Мамуля! Мамуля ударила его! И за что? За правду? Перед внутренним взором вспыхнули сцены, как он душит мать ее собственными простынями, хватает Золотого Мастодонта с каминной полки и…

– Но я и правда ненавижу его!

Майтанета. Дядю.

Она уже крепко обнимала сына, ужаснувшись собственному поступку, утешая и целуя, и прижимала мокрую от слез щеку к его щеке.

Мамулечка!

– Так нельзя! – зашептала императрица ему прямо в ухо. – Это же твой дядя. Более того, он шрайя. Грех произносить речи против шрайи – разве не знаешь?

Келмомас пытался вырваться, пока она не прижала его к себе еще крепче.

– Но он против тебя! Против Отца! Разве это не гре…?

– Хватит. Хватит. Важнее всего, Кел, чтобы ты никогда не говорил такое. Ты – наследный принц. Анасуримбор. В венах твоего дяди течет такая же кровь, как у тебя…

«Дунианская кровь… – прошептал внутренний голос. – Которая возвышает нас над животными».

Как у матери.

– Ты понимаешь, о чем я? – продолжала императрица. – Понимаешь, что думают другие, когда слышат, как ты выступаешь против собственной крови?

– Нет.

– Они видят раздоры… раскол и слабость! Ты ободряешь наших врагов такими речами, понимаешь, Кел?

– Да.

– Приближаются страшные времена, Кел. Опасные времена. Ты должен всегда думать, что говоришь. Вечно быть настороже…

– Из-за Фанайяла, мамуль?

Эсменет крепко прижала его к груди, затем отстранила.

– По многим причинам…

Внезапно ее взгляд стал отсутствующим.

– Смотри, – продолжала она. – Я должна тебе кое-что показать.

Императрица встала и, шурша шелками, прошла через спальню, остановившись у фриза на дальней стене, где одна над другой шли полосы с мифологическими сценами.

– Твой отец возвел два дворца, когда перестраивал Андиаминские Высоты, – сказала она, указывая на косые лучи солнца через открытый балкон. – Дворец света…

Обернувшись, она приподнялась на носках, чтобы получше рассмотреть верхнюю панель мраморного фриза. Затем нажала на самую нижнюю звезду в созвездии, которого Келмомас раньше не замечал. Где-то в комнате раздался щелчок. Принц-империал покачнулся от головокружения, настолько был поражен. Мраморная с позолотой стена, опустившись, просто откинулась наружу, повернувшись на хитроумной центральной петле.

Перед ними открылся черный коридор, в котором свет рассеивал сумрак лишь на несколько футов при входе.

– И дворец тени.

– Твой дядя, – проговорила мать. – Я не доверяю ему.

Они устроились там, где всегда сидели, когда императрица, по ее выражению, «принимала лучи утреннего солнца»: полулежа на оттоманках, расположенных почти в центре Сакральной Ограды, между двумя высокими сикоморами. Высоко в голубом небе плыла череда легких облаков. Императорские покои окружали их со всех сторон колоннадами галерей, верандами на верхних этажах, на которых кое-где были спущены пологи, все вместе образуя широкий мраморный восьмиугольник, который и придавал Ограде всем известную форму.

Телиопа уселась возле матери на расстоянии, предполагающем доверие матери и дочери, но на самом деле оно говорило о полном непонимании девушкой правил, регулирующих степень близости. Ее лицо было все так же бледно, со впалыми щеками и прозрачной кожей, обтягивающей все кости черепа. На Телиопе было несколько пышных накидок, вместе образующих пестрое облачение, а рукава были украшены от плеча до запястья дюжиной усеянных драгоценными камнями брошей. Тени от листвы скользили по ней, отчего казалось, что она вся сияет солнечными бликами.

Одетая только в легкую утреннюю накидку, мать по сравнению с дочерью выглядела неприметно и неярко – что лишь придавало ей очарования. Келмомас играл в саду, примыкающем к Ограде. Перемазавшись в земле, он лепил стены и укрепления, небольшие постройки, чтобы потом разрушить, но прервал свое занятие, обнаружив муравьиную тропу, по которой сотни насекомых деловито бежали из своего подземного жилища к выложенной синей плиткой дорожке. Он принялся казнить их одного за другим, ногтем отрывая им головы.