– Несомненно, Святая императрица.

Ненависть проступила на лице матери на какое-то кратчайшее мгновение.

– Мужайся, Пансулла, – сказала она. – И ты тоже, верный Тутмор. Следует обрести мужество, но не в Сотне, а, как учили Инри Сейенус и мой божественный супруг, в их средоточии.

Нансурский консул с трудом поднялся на ноги.

– Все так, императрица, – ответил он, разглаживая шелковые одежды. – Мужество… Конечно… – Он обернулся к остальным. – Следует помнить, что нам ведомо больше… чем Богам.

Келмомас с трудом сдержал вопль радости, рвущийся из горла. Он обожал ярость матери!

Такого жирнющего еще убивать не приходилось.

– Не нам, Кутий Пансулла. Не тебе и, конечно, не мне. А Святому аспект-императору. Анасуримбору Келлхусу.

Молодой принц понял, чего пыталась добиться мать этими воззваниями к имени отца. Она всегда использовала его в качестве стимула. Всегда старалась раствориться в могуществе его имени. Но он также с детской непредвзятостью видел, насколько это подрывает ее авторитет.

И вновь тучный консул закивал с преувеличенной горячностью, тряся двойным подбородком.

– А, да-да… Когда культы подводят нас, мы должны обращаться к Тысяче Храмов.

Он поднял глаза, словно спрашивая: «Ну как я мог быть таким дураком?» И устроил целое представление, обращаясь к пустующему креслу Майтанета. Затем взглянул на императрицу с притворным смущением.

– Но когда мы можем надеяться услышать мудрый совет Святого шрайи?…

– Вести! – раздался резкий голос. – Вести, императрица! Тревожные вести!

Все глаза в Синоде сосредоточились на фигуре на пороге палаты: там стоял красный, запыхавшийся стражник-эотиец.

– Святейшая императрица… – Он сглотнул, пытаясь восстановить дыхание. – Это кианиец, мерзопакостный разбойник Фанайял!

– Что он сотворил? – потребовала ответа мать.

– Он напал на Шигек.

Келмомас взглянул на мать, которая, пораженная, заморгала.

– Но… он же шел на Ненсифон… – проговорила она недоуменно. – Ты имеешь в виду Ненсифон?

Посланник с ужасом поспешно замотал головой.

– Нет, Святейшая императрица. Иотию. Фанайял взял Иотию.

Андиаминские Высоты были сами настоящим городом, прятавшимся под нагромождением крыш, где позолоченные залы преобладали над парадными анфиладами, а место неизбывных изрезанных улочками трущоб занимал настоящий лабиринт спален. Из одного места в другое вело множество путей, позволяя жителям города быть на виду или, наоборот, скрываться. В отличие от отца, мать Келмомаса почти всегда выбирала самый осторожный маршрут из всех возможных, даже если он и был вдвое длиннее. Кто-то мог счесть это очередным проявлением ее незащищенности, но сын знал, что это не так. Анасуримбор Эсменет просто не выносила вида падающих ниц перед ней.

Имперский Синод был распущен, и императрица во главе своей маленькой свиты направилась в аванзал, откуда выбрала редко используемый верхний переход, следуя по лестницам и залам в восточные покои.

Она крепко сжимала руку Келмомаса, что приводило его в восхищение, и тянула за собой, когда он замедлял шаг. Телиопа, не отставая, шла позади с лордом Биакси Санкасом, который тяжело дышал от быстрой ходьбы.

– Дядя Майтанет опять разгневается на тебя? – спросил Келмомас.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что он корит тебя за все несчастья! Ненавижу его!

Эсменет промолчала, явно рассерженная.

«Слишком рьяно, – промолвил внутренний голос. – Осторожнее».

– Святейшая императрица, – заговорил лорд Санкас в наступившей тишине. – Боюсь, что ситуация с твоим деверем становится опасной…

Келмомас оглянулся на говорившего. Его можно было принять за деда Телиопы, настолько он был тощ и высок. Облаченный во все военные регалии – церемониальную кидрухильскую кирасу и пурпурный плащ генерала в отставке, – чисто выбритый, как подобало по традиции, он походил на изображение почтенного нансура, каких Келмомас немало видел на росписях и барельефах древнейших залов дворца.

– Фанайял в Шигеке, – ответила она с раздражением. – Если ты не заметил, Санкас, у меня сейчас есть дела поважнее.

Но Главу рода Биакси не так легко было заставить замолчать.

– Возможно, если вы поговорите с ни…

– Нет! – воскликнула императрица, резко обернувшись к генералу.

Стена по левую руку от них уступила место открытой колоннаде, через которую проглядывали восточные окрестности Дворца. На горизонте тяжело вздымались почти черные волны Менеанора, поблескивая на солнце.