Мимара постоянно донимала старого колдуна расспросами.

– Кто он? – свистящим шепотом допытывалась она. – Его истории должны говорить тебе о чем-то!

Но Акхеймион раз за разом изображал полное непонимание.

– Он просто вспоминает отдельные случаи. Большая часть мозаики всегда утрачивается – как для него, так и для нас! Я знаю только, что он стар… очень стар…

– Насколько?

– Он родился до изобретения железа. До возникновения письма…

– То есть он старше Бивня.

Все живущие ныне нелюди были чрезвычайно древними. Даже самые молодые из их числа были современниками Древних Пророков. Но если верить в его проповеди, то Клирик – или Инкариол, Лорд-Скиталец – был гораздо старше, его расцвет пришелся на период до Ковчега и прихода инхороев.

Он был современником Нин’жанжина и Ку’жара Синмоя…

– Иди спать, – проворчал Друз.

Какая разница, кем был Клирик, говорил он себе, когда за годы испытаний он превратился в нечто совсем другое?

– Вы смотрите на меня и видите нечто цельное… необычайное… – сказал Клирик однажды ночью, повесив голову на грудь, отчего лицо его потонуло во мраке.

Когда он поднял глаза, слезы прочертили серебряные полосы по его щекам.

– Вы ошибаетесь.

– Что он имел в виду? – спросила потом Мимара, устраиваясь на ночлег рядом с Акхеймионом.

Теперь они всегда спали бок о бок. Колдун даже привык к пятну пустоты, которое было ее Хорой. С тех пор как на них первый раз напали шранки, когда она оказалась с Сомой за пределами спасительного круга Чар, он старался не оставлять ее одну.

– Что он не… личность… в том смысле, как мы с тобой. А теперь спать.

– Как это может быть?

– Память. Она привязывает нас к тому, кем мы являемся. Ложись.

– Что это значит? Как кто-нибудь может быть иным? Это какая-то бессмыслица.

– Спи.

Друз лежал, закрыв глаза, пока перед ними маячил образ нелюдя – земная красота в вечном разладе с его темным искажением, уродством, поразившем его душу. Старый Колдун выбранил себя за то, сколько страж он провел впустую, беспокоясь об Эрратике. Клирик был одним из фарроика, Непредсказуемых. Кем бы он раньше ни являлся, он давно перестал им быть, и хватит думать об этом.

Если он совершенно не задумывался об Инкариоле в дни после битвы на развалинах Маимора, значит, так случилось благодаря шпиону и тому, что означало его присутствие. Но время обладает свойством притуплять наши самые острые вопросы, делая их привычными. Конечно, Консульт следил за ним, за человеком, который обучил аспект-императора Гнозису, и, следовательно, способствовал появлению Империи Трех Морей. Конечно, они заслали шпиона к Шкуродерам.

Ведь он был Друзом Акхеймионом.

Но чем дальше происшествие с Сомой отдалялось в прошлое, тем больше присутствие Клирика раздражало его любопыытство, тем больше вопросов мучило Колдуна.

Даже его Сновидения изменились.

Он потерял чернильный рожок и папирус в страшных глубинах Кил-Ауджаса, поэтому больше не мог вести запись важнейших видений из своих Снов. Да и не нуждался в этом.

Казалось, будто Друз отчаливал от берега, когда размышлял о трансформациях. Сначала он дрейфовал по центральному течению жизни Сесватхи, от чудовищных несчастий к деталям обычной жизни, и так узнал об Ишуале, тайной обители дуниан. Потом все стало казаться слишком мелким, чтобы ухватить ткань его души, и Акхеймиона отнесло от Сесватхи, чтобы увидеть то, что было недоступно взорам его древнего предка, остановиться там, где не ступала его нога, как в тот момент, когда он узрел, как горит Библиотека Сауглиша.

А теперь?

Ему все снилось, что он стоит в мрачном ряду с безымянными соратниками, в кандалах. Сломленные. Доведенные до животного состояния. Они двигались колонной по проходу, образованному сухим подлеском и кустарником, разросшимся вокруг настолько, что получился свод из переплетающихся веток. Поверх поникших плеч впереди идущих виднелся конец туннеля, залитый солнцем просвет, настолько яркий и ослепительный, что приходилось прикрывать привыкшие к сумраку глаза. Старик чувствовал страх, который совершенно не вязался с окружением, будто он пришел из другого времени, издалека.

И колдун не знал, кто он сам.

Раздался оглушительный рев трубы, и цепь всех потянула вперед; спотыкаясь, они пытались разобрать, что там, впереди. Друз наткнулся взглядом на истощенного беднягу, а перед ним плелось не меньше сотни таких же, которые один за другим ступали в пятно золотистого света и… пропадали.

И раздался крик, резко оборвавшийся.

Вновь и вновь видел Акхеймион этот бессмысленный сон. То он снился без изменений, то бывало, что он оказывался на одного человека ближе к концу цепи. Трудно сказать.