Поначалу они вели счет убитым с намерением оценить масштабы разгрома шранков. Отряды после боя возвращались к войску с копьями, отяжелевшими от отрубленных голов. Но счет решили упразднить, когда дошли до десятка тысяч, – зачем утруждать себя неиссякаемыми подсчетами? И головы перестали приносить, когда усталые пехотинцы начали глумиться над приближающимися копьеносцами. Сердца людей похожи на буи: чем больше прибывает воды, тем больше надежды на плавание. Все, что осталось от этого ритуала, – копье стали использовать в качестве мерки дюжины – именно такое число голов шранков могло выдержать стандартное кидрухильское копье.

Так родилось молчаливое согласие между людьми Великого Похода и шранками Полчища, ложное перемирие, зародившееся из-за скудности рациона – пехотинцам настолько урезали паек, что им приходилось глодать объедки. Каждое утро к небесам поднималась очередная партия душ от умерших рабов. Разбивали лагерь, и армия начинала продвигаться на север, оставляя среди обломков несколько дюжин несчастных и сломленных на верную смерть от недомоганий. Многие просто исчезали, и среди вассалов разных лордов начали ползти слухи, что их по ночам убивали. Некоторые из этих сплетен, например история барона Ханрилки, который требовал, чтобы его таны окунали бороды в кровь рабов, вышли за пределы круга приближенных и гуляли по всему Великому Походу.

Все меньше и меньше костров загоралось в ночи, поскольку Полчище шранков так подчистило землю, что Судьи запретили собирать траву – или еще что-нибудь, что могло пойти на корм, – в качестве хвороста. Самые предприимчивые разводили костры из чертополоха и кустарника, но большая часть – тысячи людей – с унынием и с самыми дурными предчувствиями просто вглядывалась во мрак, сидя тесными, темными кучками, и только Гвоздь Небес освещал тревогу, поселившуюся в глазах. Копить недовольство в процессе кампании свойственно всем солдатам. В цивилизованных странах, где переходы коротки, а боя не приходится долго ждать, командир может рассчитывать на любую победу, чтобы очистить строй от нытиков, или на поражение, чтобы вынести его на обсуждение. Но этот переход не был похож ни на какие другие, а окружающая пустыня не предлагала ничего для поднятия боевого духа.

Они еще не утратили веру, ведь были заудунианами и боялись Судей настолько, что старались держать язык за зубами, но все же они были простыми людьми и полагали, что избавиться от мучений тоже просто.

Битва. Нужно только подобраться поближе к врагу и сразить его.

Раньше, когда Полчище было скорее мифом, чем реальной угрозой, Предводители Великого Похода надеялись, что одна из многочисленных рек Истиули задержит шранков, как водяная ловушка, вынудив их остановиться. Но от жестокой засухи даже самые полноводные реки Истиули превратились в грязные протоки. Полчище проносилось по ним, словно их и не существовало вовсе, засоряя воды своими отходами.

И Великий Поход оказался беззащитным перед недугом, ужасным Аккеагни, который пронесся по войску, сжимая людей в своих смертоносных объятиях. Ряды заболевших все росли, плетясь позади каждой из четырех армий. Они быстро превратились в рассадники смерти и бедствий. Люди шли, понуро опустив головы, многие из них с обнаженной нижней половиной тела, поскольку ее покрывали кровоточащие язвы. Кровавый понос был, несомненно, самым распространенным и самым страшным заболеванием, учитывая отсутствие чистой воды. Только при таком безумии, как война, люди могли умирать от жажды, пока пили. И вот о чем умалчивают поэты и историки: большинство воинов умирают в собственных нечистотах, а не в крови от ран, полученных в бою.

А шранки продолжали прибывать, заполняя каждую складку на поверхности земли безумным бурлением. Все больше и больше кланов сталкивались с конными отрядами, которые гнались за ними весь день, и эти столкновения наводили на мысль, что Полчище само нападает на Поход. Так в ложных тревогах целые мили пути остались позади.

Из бесчисленных стычек две стали особенно знамениты. Генерал Сиройон уже прославился тем, что во главе своего фамирского отряда вступал в бой с обнаженным торсом, и еще благодаря легендарной красоте и скорости своего коня, Фьолоса. Поскольку фамирцы могли легко уходить от шранков, отряд стал ехать так близко к Полчищу в потоках пыли, тянущихся за беспорядочно бегущими шранками, что у всадников разболелись шеи от того, что приходилось постоянно вытягивать их в надежде разглядеть врага.

– Будто в дыму скачешь, – говорил Сиройон королю Пройасу на военном совете. – Будто грозовые тучи спустились к самой земле. И воплей слишком… много… Все просто… звенит. А потом ты видишь их, похожих на рой насекомых, копошащихся на земле, они скачут, шарахаются из стороны в сторону, сбиваются в кучи без всякого смысла и порядка… Безумие. Полное безумие! Только крайних видно, да и они поначалу кажутся бестелесными, настолько плотная пыль их окутывает. Но потом замечаешь в просветах тьму-тьмущую роящихся шранков… и понимаешь, только понимаешь, не видя, что это – только край вопящих миль…

Край вопящих миль. Эта фраза стала передаваться из уст в уста, пока в Восточной армии не осталось ни одного человека, которому не доводилось слышать ее.

Понимая, что своим приближением излишне тревожит шранков, фамирский генерал позаботился о том, чтобы ехать ближе к отряду айнонийцев с королем-регентом Нурбану Сотером во главе. Выстроившись в нескольких милях от Армии, тяжело вооруженные отряды Сотера и его верные рыцари ждали возвращения отряда Сиройона. Они с удивлением наблюдали за приближением полуобнаженных фамирцев, летящих по равнине, растянувшись в тонкую линию, и за шайками скачущих теней, преследующих их. Расступившись, они пропустили всадников и, вновь сомкнув ряды, бросились в атаку…