– А с чего присосались?

– Жалобу хмырь один накатал.

– Ах ты ж, – посочувствовал Максим. В проверках мало приятного, а когда роют звери из "собственной безопасности" – вообще мрак. Даже Главное управление процессуального контроля за расследованием преступлений рядом не стояло, правда, и эти ребята нервы качают изрядно: "Следственные действия выполнены не в полном объёме, не своевременно, допущена волокита…" "А Иванова забыли проверить?" "А эту версию почему не отработали?" Вцепились в "полно, всесторонне, объективно, оперативно", ткнули пальцем в "отсутствие наступательности" и грозят каждый год увольнением. Хорошо хоть Валентинович вступается.

Снежинки сделались жирнее и настырнее, они больше не кружили, а сыпали. Чёрные – на лоб над переносицей, красные – на грудь под ключицей. Крошечные бомбы с болью. Осы с ледяным жалом.

"Хватит, хватит… когда вы устанете?!"

Водка не помогала. Максим распилил вилкой завёрнутую в бекон сырную палочку, но есть не стал – попросил сигарету и вышел на балкон.

В распахнутое окно тяжело, словно после пробежки, дышало лето, но его горячие порывы были бессильны над цепкими кристаллами льда. Максим курил, сбивая пепел на приспособленный под пепельницу продуктовый лоток, уже прожжённый местами до алюминиевых пятен оконного отлива.

В очередном сне по-прежнему хватало боли, чтобы превратить его в пытку. Максим слишком хорошо помнил этот вечер в квартире Важника, в который снова попал через дверь с надписью "Теплопункт". Помнил вплоть до пивной его части, когда на стол последуют сушёные осьминоги, луковые колечки в панировке, суджук, бастурма, пастрома куриная. Помнил слишком хорошо, чтобы укрыться в нём.

"Нужно найти что-то глубокое, потаённое… куда не проникнет Зима".

Ноутбук на подоконнике зала принимал музыкальные заявки подвыпивших гостей. Пономарёв и Шолтун спорили, что включать дальше – "В комнате с белым потолком…" "Наутилуса" или саундтрек к свежему фантастическому боевику "Этика Райдера".

Над столом витал шум голосов.

– Я извиняюсь, а почему Белая Косточка? – спросил у "народа" хмельной Эдик, знакомый Улыбки.

– Делать им нечего, – покачал головой Белая Косточка. – Клички только давать.

– Косточка? Ха! – оживился Важник, доедая салат с креветками и фетой. – А ты глянь на него. Аристократ! Голубая кровь! Белая кость!

– Я чего спрашиваю, – точно оправдываясь, сказал Эдик, – роман пишу, где главный герой следователь. Интересны нюансы, отношения внутри коллектива…

– Писатель, о как! – Шолтун качнулся назад и сложил на груди руки. – Роман о следователе может написать только следователь. Со стороны нашу кухню не понять.

– Как и любую работу, но ведь пишут о военных, горняках, врачах – те, кто ни разу этим не занимался. Есть такие вещи, как изучение материала, проработка героя.

– А-а, – махнул Шолтун, видимо, не верящий ни в первое, ни во второе. Только в запись в трудовой книжке.

Максим поморщился. Боль усилилась. Теперь это были не укусы или толчки, а монотонное копошение, словно в череп и грудь воткнули по металлическому пруту, и проворачивали, проворачивали, проворачивали…

Вместе с болью накатила тоска – по старым друзьям, по старому двору, по квартире Димана, где они собирались практически каждый вечер: молодые, беззаботные, с пивом и чем покрепче, с музыкой и электронной рулеткой, с подругами, в которых легко влюблялись и которых легко забывали. По всему, что ушло, что было подло заменено работой, неловкостью и камертоном скуки, звучащим в пустой комнате…

Максим резко встал. Голова кружилась.

Он смутно помнил, что должен куда-то идти, кому-то чем-то помочь… но кому? Диману? Пшику? Юрке? Ане? Маме? Себе?

В прихожей по-прежнему горел огромный апельсин-светильник. Пальто и ботинки Максима пропали.

"Плевать".

Он толкнул в сторону зеркальную дверь шкафа-купе и шагнул в полумрак уходящей вниз лестницы.

Боль отступила. Наконец-то. Он нашёл нужную дверь и нужный сон, он смог укрыться от чёрного и красного снега, вьющегося в главном сновидении, припорашивающего смежные грёзы.

У него получилось. Он спрятался. На время, возможно, навсегда.

Небытие затягивало всё глубже и глубже, оно было мягким и тёплым, словно одеяло, заботливо поданное в зябкую ночь. И да, красная и чёрная боль не смогла проникнуть следом. Зато прокралось нечто другое. Мокрое и бесцветное. Снег минувшего. Или мимикрирующий под прошлое вымысел.

Максим закрыл глаза в одном сновидении и открыл в другом, и ему приснилось, что он убил человека.

Но испытывает раскаяние из-за того, кто выжил.