На крыльцо вышла девочка, та самая, которой утром мама закрывала уши на лестничной клетке, когда оплёванный опер Коньков вёл "гепатитного". Розовая косынка почти сползла на глаза, но ребёнка это не смущало – девочка внимательно взглянула на Максима. Словно на свидетеля во время опроса. В детских глазах было что-то от взгляда Ани, когда она смотрела на него, будто бы упрекая, злясь, но уже простив. Сравнения… Не на это ли обречены все брошенные или безответно-любящие? Искать в мире – в людях, растениях, погоде – знакомые черты? Додумывать их…

Поддавшись порыву, Максим протянул ребёнку ромашку, показав пример:

– Любит. – Он оторвал светлый лепесток. – Не любит. – Ещё один.

Девочка взяла цветок.

– Любит, любит, любит… – белые "язычки" спланировали на плитку.

– Нет… – хотел было поправить Максим, но запнулся. Вариант девочки ему нравился.

В конце концов, почему любой выбор должен иметь хороший и плохой вариант? Это вечные стороны одной медали… Почему не два добрых, чистых, радостных?

– Соня, Со… – На крыльце появилась мама девочки. – Ты зачем убежала?

– Любит, – последний лепесток упал к красным сандалиям.

Максим как-то виновато улыбнулся женщине – не то из-за сцены на лестнице, не то из-за общипанной ромашки, от которой осталась лишь жёлтая корзинка. Он встал, провожая женщину с ребёнком взглядом.

Он увидел, как за ними скатывается в рулон, будто ковровая дорожка, дорога, обнажая белую пустоту, в которой тонули зелёные прутья ограды. Как дома вокруг, большие и маленькие, далёкие и близкие, складываются и исчезают в расползающейся белизне.

"Всё сложилось и сломалось, заодно", – подсказало гаснущее сознание.

Одна из последних мыслей: "Этого дня не было". С того самого момента, как он вышел за двери родного управления, ничего не было. Ни заправки с женщиной в красном, ни её "Феррари", ни пробки со злыми ухмылками, ни вульгарной дежурной, ни высокомерного Казанцева, из-за которого его чуть не убили… Убили? Девушка с припухлой нижней губой… Мужик в туалете… "Первый в небо, ниже тучи"…

Максим поднял голову, небо таяло, на глазах перетекая из голубого в молочное ничто. Горизонт ускользал, исчезая на пустынном меловом фоне, заполнившем всё обозримое пространство.

"…видел небо, значит, был уже в раю…"

Белизна сделалась ярче, набухла светом, стала разрастаться, как перекачанный мяч, и лопнула.

ШИВА

Сны внутри снов. Они всегда самые странные.

Клайв Баркер, "Таинство"

Любит, не любит.

Слышит, не слышит.

Умрёт, не умрёт.

– Он видит сны? – спрашивает женщина у доктора, обход которого совпал с её посещением сына.

За окном висят тяжёлые облака с почерневшими брюхами, всё в палате пахнет медикаментами, даже щёки и волосы сидящей у кровати женщины. Лекарственный дух цепляется за людей и предметы, но как-то робко и тихо, словно стыдясь полноты своей власти.

С момента стрельбы в "Склифе" прошло не больше недели, изувеченное тело заживляло раны, почти дивным образом приходя в норму, словно расплющенная о стену игрушка-мялка, ме-е-едленно принимающая первоначальный вид. Правда, в норму неподвижную и обманчивую – Максим по-прежнему находился в глубокой коме.

Спал.

Дрейфовал в сновидениях.

Хотелось верить… хотя бы в это. В тёплое течение сознания под ледяной маской лица, не реагирующего на звуки и прикосновения.

Питательные вещества и препараты для восстановления активности мозга доставлялись запасным маршрутом – внутривенные посылки организму. Оплаченная сиделка раз в четыре часа переворачивала Максима, чтобы не появлялись пролежни и застои в лёгких. Обрабатывала и увлажняла полости рта и носа. Подмывала и вытирала, измеряла пульс и температуру. Проводила процедуры и контролировала регулярность естественных потребностей, с которыми справлялись катетеры и отводы. Делала за Максима всю работу, пока он был занят… чем?

"Где ты, сынок? Что делаешь?"

– Да, видит, – говорит врач. Женщину раздражает постоянно исходящий от доктора запах пота и табака, зато нравится его открытость и оптимизм. – И пытается из них выбраться. Раньше кому считали простым сном. Сном в комнате с толстыми мраморными стенами, которые не пропускают звуки снаружи. К счастью, заблуждались. Какой бы сложной ни была структура снов, больной слышит внешний мир. Стены, которые его прячут, – из рисовой бумаги. Но их много.

– Значит, он слышит… слышит, что я говорю?