— Дальше! — нетерпеливо сказал Монклар.

— Сейчас все скажу, монсеньор. Я, значит, спускаюсь. Кувшин ставлю в углу, там где он сидит. Хорошо. Показываю хлеб. Хорошо. Беру фонарь и собираюсь выйти. И тут, монсеньор, этот заключенный — а он даже не посмотрел ни на хлеб, ни на воду, дурной знак, он же должен умирать от голода и от жажды…

— Да короче же, болван!

— И тут этот заключенный глядит на меня… да так кротко, так жалобно, на глазах слезы… Меня разжалобить нелегко, а и то все сердце перевернулось… Оно конечно, монсеньор, для тюремщика это нехорошо…

— Да нет, — кротко сказал Монклар.

Он произнес это «нет» машинально, не понимая, что говорит. А когда произнес — сам изумился. Он, Монклар, такое сказал!

— Ох, монсеньор! — воскликнул тюремщик. — Вот и он говорил точно так же — то есть голос у него был точно такой же…

— Говори дальше! — глухо произнес великий прево.

— И он со мной заговорил. Спрашивал меня.

— Подстрекательство тюремщика! — опомнился великий прево. — Он с тобой говорил! Надеюсь, ты ничего ему не отвечал?

— В том и дело, монсеньор. Отвечал… но я ничего дурного не сделал… Судите сами, монсеньор.

— Ты же знаешь, что это запрещено!

— Знаю, монсеньор.

— И что же он говорил? Предлагал деньги?

— Ни боже мой, монсеньор! Сначала я, сами понимаете, поостерегся. А потом понял: бедняга никуда бежать не собирается, просто у него мозги совсем не на месте.

— Занятно. Почему же ты так подумал?

— Он мне стал задавать вопросы… ни складу, ни ладу… спрашивал, есть ли у монсеньора в саду пара вязов, есть ли розовая аллея, что ведет к реке — всякую такую чушь…

— И только? — спросил Монклар.

Ему ясно представилось, что заключенный хотел иметь план здания на случай побега. Хотя и знал, что бежать невозможно.

«Но узники так держатся за любую надежду!» — думал великий прево.

— Больше он ни о чем не спрашивал, монсеньор, — продолжал тюремщик, но чудней всего, знаете ли, — как он все эти вопросы задавал и как ответы слушал. Когда я ему сказал, что в саду и вправду есть два вяза, он весь зашелся, как будто что-то диковинное услышал. Так что сами видите, монсеньор: он не в своем уме. Что ж, не послать ли за стражей?

— Он прикован?

— Да, монсеньор.

— Вот и хорошо. Оставь ключи, фонарь и ступай.

Тюремщик ушел, не выразив удивления.

Но когда он начал подниматься по лестнице, Монклар окликнул его:

— А кстати…

— Да, монсеньор?

Монклар еще пару секунд подумал и сказал:

— Нет, ничего, ступай.

Тюремщик ушел наверх.

Дело было в том, что великий прево внезапно вспомнил про Джипси, и вот что он подумал: «Посмотри, не стоит ли все еще под навесом напротив двери та старая цыганка, что весь день там проторчала…»

А потом, тоже внезапно, решил, что не стоит спрашивать. Почему из-за болтовни тюремщика Монклар подумал вдруг о Джипси? Почему лица узника и цыганки соединились в его мыслях?

В уме великого прево происходила работа, удивлявшая его самого. Будь в ту минуту кто-нибудь рядом с ним, услышал бы, как он шепчет:

— Что же, Джипси так сильно хочет, чтобы его казнили? Ведь это же ясно! Она хочет видеть его казнь… А вчера просто играла комедию…

Он оставил фонарь на полу — там, куда поставил тюремщик, — встал, скрестив руки и подперев подбородок рукой, уставившись на дверь камеры Лантене, и глубоко задумался, продолжая говорить самому себе:

— А он почему так расспрашивал об этом доме? Явно не затем, чтоб бежать. У него хватает ума понять, что побег невозможен…

Так прошло четверть часа в тяжкой тишине. Мысли Монклара двигались, набухали, как грозовые тучи, и наконец размышления привели к новому вопросу, от которого великий прево содрогнулся всем телом:

— Но откуда же он знает все эти подробности?

Он медленно поднял с пола фонарь, отодвинул засовы, открыл дверь и вошел в камеру Лантене…

Монклар направил фонарь на лицо узника и стал в него вглядываться — можно сказать, исследовать его — так жадно, что сердце у него заколотилось.

Лантене же глядел на великого прево горящими глазами. Его первый взгляд был взглядом ненависти абсолютной, ненависти смертельной, ненависти яростной.

А первое слово его было:

— Душегуб!

Монклар поставил фонарь на землю и подошел поближе. Он даже не услышал выкрика «душегуб!»

Итак, он подошел и сдавленным голосом, в котором теснилась громада горя, сказал:

— Вы спрашивали тюремщика… недавно, сегодня…

И остановился, не смея продолжить вопрос — не зная, как продолжать вопрос…