Шрифт:
«Ужас, безумие! — думал меж тем Лантене. — Неужели я не сплю? Неужели мой разум сейчас не померкнет. И это отец — мой отец! Мой отец пришел убедиться, что я готов отправиться на эшафот!»
Рыдание вырвалось у него из груди.
— Вы плачете! — воскликнул Монклар, и теплота в голосе его самого напугала.
Что случилось? Его потрясло рыдание заключенного! Его — графа де Монклара!
Весь трепеща, мучим чувством, которому нет выражения, потому что чувство это не относится ни к чему существенному и нормальному, Монклар опять сказал:
— Вы спрашивали тюремщика… скажите… эти вопросы… вы не могли бы мне их повторить?
Лантене долго ничего не отвечал. Но не потому, что не знал, что ответить. Нет, столько чувств стеснилось в его гортани!
Наконец, он сказал:
— Вам? Нет, к вам у меня вопросов нет. Для вас у меня есть ответы на них!
— Ответы! — выдохнул Монклар.
— Там наверху есть комната… большая красивая комната, украшенная старыми коврами… На одном из ковров — четыре сына Эймона… На другом — Роланд со своим добрым мечом… А еще на двух… еще на двух… нет, не помню.
Монклар слушал, как загипнотизированный, весь бледный, временами судорожно содрогаясь. Пот катился у него со лба.
Лантене продолжал:
— Там большие кресла из черного дерева; ручки кресел изображают химер, а на спинках щит. А на щите… нет… не знаю… не вижу…
— Дальше! Дальше! — прохрипел Монклар, пошатываясь.
— Два окна… выходят в большой сад… оба открыты… Солнце льется потоком, и розовый запах… потому что в саду большая аллея обсажена розами…
— Дальше! Что дальше?
— Одно кресло поставили ко второму окну, совсем рядом… то есть… ну да, ко второму, считая от кабинета… За креслом опустили оконную занавеску… шелковую, шитую золотом… На кресле сидит женщина — такая молодая, такая красивая, так счастливо улыбается! В комнате живописец — он пишет с нее портрет. Вошел человек… поцеловал женщину в лоб… а она-то! С какой любовью она глядит на него! Потом человек посмотрел на работу художника… потрепал по щечке ребенка и вернулся к себе в кабинет… А ребенок прижался к матери… А ребенок радуется всей душой… он счастлив, так счастлив, как больше уже никогда не бывал! Потому что теперь у него остался только отец, а тогда была мать… родная моя матушка!
— Сын!
Это слово с огромным усилием, словно вздох, сорвалось с опухших губ Монклара. Шатаясь, как пьяный, как безумный, в бреду, он хотел сделать шаг — но тут же рухнул как подкошенный, бледный и недвижимый. Только лицо его преобразилось, расплывшись в восторженной улыбке…
Нечеловеческими усилиями Лантене пытался подбежать, но цепи не давали. Он плакал навзрыд, с криком, словно младенец. И, сам себя не слыша, все время твердил:
— Отец! Мой отец!
Он лег и, сорвав кожу с рук до крови, чуть не порвав себе мускулы, все же дотянулся до Монклара, ухватил и с хриплым криком подтянул к себе, положил себе на колени, обнял закованными руками — и горячий дождь его слез привел в чувство Монклара!
— Отец мой! Батюшка!
— Сын мой! Сынок!
Минут десять в подземелье только и слышались созвучно сливавшиеся рыданья да косноязычные, невнятные, бессвязные, не похожие на человеческие слова…
Монклар глядел на сына, как на некое чудесное явление.
— Дай-ка я на тебя погляжу… — твердил он. — Ты все так же чисто, весело смеешься? Я знал, что ты жив… я слишком много думал о тебе… А ты про меня когда-нибудь вспоминал? Какой ты вырос большой и сильный! Не поверить… А кто тебя вырастил? Ну-ка! Я хочу знать, что за славные люди вырастили тебя… Я их озолочу…
Лантене машинально ответил:
— Одна цыганка со Двора чудес… зовут Джипси…
— Джипси! — во всю мочь вскрикнул великий прево.
Он вскочил и бросился прочь, даже не думая, что оставил сына в цепях, в три прыжка проскочил всю лестницу, пробежал через караульную, через двор… Ум его словно огнем озарило.
Он понял, откуда несчастье всей его жизни!
— Джипси! — твердил он. — Лишь бы не ушла отсюда!
Нет — она никуда не ушла.
Через мгновенье он выбежал к ней, схватил за руку и, ни слова не говоря, потащил за собой.
Когда же он втащил ее в кабинет, то спросил:
— Что, цыганка, ты все еще хочешь видеть, как умрет Лантене?
— Я, монсеньор, — ответила она осторожно, — по-прежнему прошу милости для него.
— Милости? Поздно уже! Он мне не достался!
— Он убежал! — в ужасе воскликнула цыганка.